– Голова-то как? Не болит, милой?
– Н-нет, голова не болит… – вынужден был согласиться Пётр Сергеевич.
– То-то же. Тоже ведь не верил. А чёрный глаз, хочешь верь, а хочешь нет, есть. Таким чёрным глазом смотрел сатана на землю русскую, свирепел от лепоты её да света, да и испортил!
– А Бог?
– Что – Бог?
– Как же Бог попустил?
– Эх, Петра Сергеич… Умный ты человек, и воин славный, а вопросы задаёшь, что дитя неразумное. Ты многострадального Иова помнишь? Вот, Русь наша, как Иов. Попустил Бог испытание веры её. Коли выстоит, так и вся былая слава вернётся к ней, и преумножится.
– Что же делать-то надо, Фокич?
– Верить надо. И трудиться надо. Много трудиться. Царствие Божие нудится. И земное наше царствие, русское, тоже нудится. Те-то, бесы, обольстили народ, ложью соблазнили его, выдав её за правду. Так надо народу снова Правду-то вернуть, показать! За парламЕнты и прочую учредилку народ не пойдёт. Мертвечина это всё. Тлен. А за Правду Божию, как один человек, встанет. Вот, только донести эту Правду до душ надо! Чтобы воссияла она так, чтобы все узрели! Кривда Правдой побеждается, милой. А Правда только одна – Христова. А народ наш расхристался. Оттого и беснуется. Откуда Бог ушёл, туда бес придёт.
– Мудрёно ты говоришь, – покачал головой Тягаев. – Только что значит – Правду дать? Сделать, чтобы она засияла и всем стала видна? Такое лишь немногим избранным под силу. У кого особый дар есть. Творческий дар. Поэтам, художникам… Пророкам и святым! А много ли их? Повсюду усобица идёт, ожесточение всеобщее. Какая там Правда Христова! Если нас брать, так у нас одна правда – смести эту красную орду с лица земли.
– А дальше?
– Не трави ты мне душу, дед, – Пётр Сергеевич поморщился. – Дальше даже думать не хочу. Если все эти жертвы, все муки для того только, чтобы к власти пришла какая-нибудь «учредилка», какие-нибудь эсеры и эсдеки, то напрасны они, и не стоит продолжать! Впору пулю в лоб пустить.
– Не придут они к власти, барин, не печалуйся.
– Почему ты так думаешь?
– Силы нет у них. Пустые они. Ничего святого, ничего настоящего. Правды нет. Когда погода сырая, так очень много плесени появляется. Плесень – штука гадкая и вредная. Но пригреет солнышко, и нет её.
– А у нас есть сила?
– Наша сила в Правде. В Христе. И в Царе. Когда верны этой правде будем, то и ничто нам не помеха. Разобьём орду антихристову, а там и покаемся.
– Покаемся?
– Непременно. Покаяние, Петра Сергеич, первое дело. Без него не быть Правде. Сколько нагрешили мы в лихую годину – подумать жутко! До каких бездн дошли! Попались на бесовское прельщение и родную землю адом сделали. Каяться в этом всенародно денно и нощно понадобится, как только врага одолеем. А там и другие грехи вспомнить следует. Как жили-то последние века? Худо жили, барин. Худо. И за Никона тоже каяться надо – сколько душ загубили тогда. Мы каяться разучились, вознеслись до небес в гордыне, плотью обросли, а душу-то ей задавили. А теперь отыгрывается. С небес в бездну свалились, всю черноту свою познали. И познав, как посмеем вновь восхвалять себя? Так Бог смиряет. Так печётся он своей Руси, которой быть последнем пределом на пути грядущей ночи.
Была в словах деда Лукьяна сила. Он говорил спокойно, без драматических ноток, столь распространённых в подобного рода разговорах, но убеждённо и твёрдо, свято веря в истинность своих слов. Окончив свою проповедь, кудесник вновь полез на полати и, поворочавшись немного, затих. Пётр Сергеевич ещё раз взглянул на карту и, окончательно определив основные направления предстоящей операции, задремал, сидя за столом. В тревожном забытии ему виделась Евдокия Осиповна. Он старался разглядеть её лицо, но не мог, словно загорожено оно было мутным стеклом. Затем милые черты исчезли, и вместо них возникли грубые лица идущих в атаку матросов. Тягаев проснулся и, взглянув на часы, понял, что пора подниматься.
Через четверть часа вся рота была на ногах. На завтрак офицерам раздавали чай и хлеб. Связавшись по протянутому накануне телефону с полковником Швецем, Тягаев уточнил отдельные детали операции, а затем разъяснил построенной роте её задачу: овладеть близлежащим селом, обходным маневром выйти в тыл латышам, сломить их сопротивление на левом фланге и совместно с чехами, берущими на себя основной удар, взять Свияжск. Подробностей разъяснять не понадобилось. Рота, состоявшая из одних офицеров, иные из которых были едва ниже Тягаева чином, понимала всё с полуслова.
К селению подходили беззвучно. Заняли позиции и залегли в ожидании сигнала – залпов чешской батареи по селу. Дед Лукьян, вооружённый крестом, невозмутимо двинулся вдоль цепи, читая молитвы и благословляя воинов. В который раз уже видел полковник этот ритуал, а каждый раз не мог справиться с волнением: ударит противник, и убьют чудного кудесника первым! Залёгший рядом Донька зачарованно следил за дедом, сжимая в руках винтовку. Маленький воин стремился во всём походить на него, и блестели отвагой чистые глаза, и румянцем заливались детски нежные щёки. Чуть слышно перешёптывались в цепях:
