Чёрт дёрнул влезть в эту станицу, прямиком в осиный улей! И, главное, зачем? Ну, поплутали бы ещё несколько дней, пока не добрались бы до своих – совсем рядом здесь вели они бои. Невтерпёж было! Водки выпить, поесть от души да с казачками помиловаться…
Одно утешало Гребенникова: не позорно угодил он в плен. Не хмельным из бабьей постели вытащили его. А взяли в бою, в котором успел и он сплавить но тот свет нескольких «товарищей». Бой был краток. На подходе к станице угадал Ардальон Никитич засаду. Отступать было поздно, нырнули в близлежащий ров, ощетинились на все стороны винтовками (пулемёт бы!). Красные обложили со всех сторон, но подобраться быстро не могли. Удобную позицию выбрал штабс-капитан, защищённую хорошо от неприятельских пуль. Но патроны закончились, и после короткой схватки, в которой сложили отчаянные головы братья Мозжегоровы (хоть им повезло), Гребенников оказался в плену.
Лёжа на земляном полу какого-то сарая, Володя прислушивался к своему телу. Из рассечённого шашкой правого плеча текла кровь. Это, кажется, была единственная рана, нанесённая оружием. Она повергла ротмистра на землю, а после «товарищи» оружием уже не пользовались, отдавая предпочтение сапогам. Сапоги эти запомнил Гребенников на всю жизнь. Особенно тот, который разбил ему лицо – во рту до сих пор кровавая каша была.
Не добили красные пленных сразу. И то был дурной знак. Стало быть, решили потерзать прежде, злобу выместить. Ох, и «свезло»… Прислушался Володя к доносившимся снаружи звукам: крики, плач женский. Нетрудно догадаться, какой ад царит теперь в станице.
Сплюнув сгусток крови, Гребенников приподнялся и обнаружил, что в импровизированной тюрьме он не один. Тут же были Семагин и Борх, старик-священник и ещё какой-то человек. Этот, последний, в одном окровавленном нижнем белье, неподвижно лежал на земле, тихо стоня. Руки у него были неестественно вывернуты, лицо всё покрыто шрамами и залито кровью, так что и черт его разобрать было невозможно, голова кое-как обёрнута какой-то тряпкой. Сидевший рядом священник, растрёпанный, в изорванной рясе, гладил его по плечу, отгонял кружившихся с жадным жужжанием мух и всхлипывал.
– Ба! Господин ротмистр, а мы уже думали, что вы Богу душу отдали, – усмехнулся Семагин разбитыми губами.
– Да и я не рассчитывал вас на этом свете встретить, – отозвался Володя. – Как полагаете, что нас ждёт теперь?
Ардальон Никитич кивнул на умирающего:
– Вот что. Эти сволочи перебили ему все суставы и бросили подыхать здесь… Вам отец Ферапонт расскажет. А с нас, может, шкуру сдирать живьём будут. Так что готовьтесь.
Борх всхлипнул:
– За что? Господи, за что?! Я не хочу умирать, не хочу, не хочу… – он вскочил, ударил кулаками в стену, затряс головой. – Что станет с матерью? С сёстрами?! У них же никого, кроме меня, нет… Господи, так не должно быть! Ну, почему? По-че-му???
– Да заткнитесь вы, господин студент, – зло бросил Семагин. – Нам только вашей истерики не хватало здесь! Вы же, чёрт побери вас, не барышня!
Борх притих, забился в угол, сотрясаемый нервной дрожью. Гребенников подумал, что ему лучше было бы остаться в Петрограде. Слишком рискованным и трудным было их предприятие для чуждого войны юноши-философа. В самом деле, за что погибать ему? Он даже не офицер, он, вероятно, и на фронт не пошёл бы… Совсем мальчишка ещё. А его будут рвать на части… А где-то в Таганроге его ждут мать и сёстры…
– Эх, господа, признаться, я об одном жалею в моей жизни, – сказал штабс-капитан.
– О чём же, позвольте полюбопытствовать?
– О женщине, которой я, дурак, не успел сказать одного единственного слова, которое обязан был сказать.
– Невеста?
– Не угадали.
– Стало быть, возлюбленная. Решительно, Ардальон Никитич, я вам завидую! Как её имя?
– Вы можете смеяться, но даже этого я не знаю.
– Как так?
– Вот так… Я ничего о ней не знаю. Помню только санитарный вагон, больничный запах, стоны раненых, а среди всего этого её лицо. Был Пятнадцатый год. Осень. Я тогда получил хороший удар в живот, меня эвакуировали в тыл. Я был почти без сознания. Только проблески отдельные. И в этих проблесках – она. Ни имени её спросить, ни что-либо ещё я не успел. Очнулся уже в госпитале, а её там не было.
– И вы не попытались её найти?
– Пытался. Но безуспешно. Мало ли санитарных поездов и сестёр милосердия было на фронте? А может, она просто пригрезилась мне в бреду.
– Счастливый вы человек!
– Почему?
– Потому что счастлив человек, которому в бреду приходят такие видения! Решительно! Я был трижды ранен, и никогда не видел в горячке ничего, чтобы приятно было вспомнить!
