В палатке комбата было светло - с яростным гудением горели две лампы, сделанные из стреляных гильз. Когда Алексей вошел, Мельниченко разговаривал с Чернецовым; пунцовый румянец волнения заливал щеки лейтенанта.
– Войдите и садитесь, - разрешил капитан Алексею. - А где Брянцев? Что ж, подождем.
Офицеры стали поочередно читать какую-то бумагу, и Алексей часто ловил на себе спрашивающий взгляд Чернецова; капитан же не посмотрел ни разу, лицо было задумчиво, строго, побелевшие от солнца волосы зачесаны над лбом. Было похоже: до его прихода между офицерами был серьезный разговор, и он прервал его. На столе в армейской рации горели красным накалом лампы. Тихо звучали скрипки. Не заглушая их, беспокойно щелкало, шипело пламя в гильзах. Алексею хотелось курить. Он когда-то слышал эту музыку. Что это - Сен-Санс? Мама играла. Садилась за пианино, с улыбкой поворачивая голову к отцу, так что колыхались серьги в ее ушах, спрашивала: "Что тебе сыграть?" Отец отвечал: "Сыграй "Рондо каприччиозо" Сен-Санса. Когда я ловлю с маяков эту музыку, я вспоминаю многое".
Близко послышались возле палатки быстрые шаги, голос Бориса произнес за пологом:
– Курсант Брянцев просит разрешения войти!
– Да, войдите.
Он был весь потный после игры в волейбол, гимнастерка прилипла к груди, но тщательно заправлена, ремень туго перетягивал талию. Тотчас в палатке разнесся запах одеколона - маленький плоский трофейный пузырек аккуратный Борис всегда носил в кармане. Отчетливо звякнули шпоры.
– Товарищ капитан, разрешите обратиться?
– Пожалуйста.
– Товарищ капитан, по вашему приказанию курсант Брянцев прибыл!
– Садитесь, курсант Брянцев, - ответил капитан, продолжая читать бумагу. - Вот на ящик.
– Слушаюсь.
Рядом с Алексеем стоял пустой снарядный ящик, и Борис непринужденно сел, не обернувшись, будто не заметив Алексея, а капитан из-за листа бумаги посмотрел на обоих, спросил:
– Вы что такой возбужденный, Брянцев?
– Играл в волейбол, товарищ капитан. - Борис улыбнулся. - Люблю эту игру.
– Хорошо, слышал, играете?
– То есть… говорят, что хорошо…
– Да. И стреляете вы неплохо. Я тут просматривал личные дела, Брянцев, у вас очень хорошая фронтовая характеристика. Подписана командиром взвода Сельским. Вашим лейтенантом. Хороший был командир?
– На мой взгляд, очень хороший.
– Понятно. - Капитан сосредоточенно кивнул, положил бумагу на стол, прикрыл ее рукой.
– Вот что, товарищи курсанты, наличие связи проверено во всей батарее. Оказалось: недосчитывается одной катушки именно в вашем взводе (Чернецов дернулся при этих словах). Так кто же из вас потерял катушку во время стрельб - вы, Дмитриев, или вы, Брянцев? - Капитан помедлил. - Понятно, что оба вы катушку потерять не могли.
Борис подозрительно покосился на Алексея и с тяжелым вздохом поднялся, говоря:
– Разрешите, товарищ капитан? - Он пробежал пальцами по складкам возле ремня и заговорил громче: - Товарищ капитан, я взял с собой ровно четыре катушки. Четвертой хватило точно до вершины холма. Я утверждаю: катушки я не терял и ничего не знаю о ней!
Его голос отдавался в ушах Алексея и казался ему странным своей уверенностью, своей спокойной убедительностью: такой голос не может лгать. Он поднял голову. Борис стоял выпрямившись; огонь ламп холодно мерцал на его начищенных пуговицах, вспыхивал на орденах и медалях, полосой заслонивших его грудь. "Зачем он надел ордена? - невольно подумал Алексей. - Он почему-то надел их сегодня утром".
В тишине тоненько пропел комар, опустился на руку Бориса и начал набухать. Рука была неподвижной.
– Я узнал об этой катушке только после стрельбы, - договорил Борис, и Алексей видел, что комар набухал и набухал на его руке, стал пурпурным.
– Это все? - спросил Мельниченко.
– Больше ничего не могу добавить, - ответил Борис. - Разрешите сесть, товарищ капитан?
Он сел и, только сейчас увидев комара, ударил по нему ладонью; потом брезгливо вытер руку кончиком носового платка.
"Сейчас он вздохнет и будет честными глазами глядеть на капитана. Он хочет показать, что вопросы совсем не волнуют его, что он не понимает, какое отношение имеет ко всему этому. Да он как актер!" - подумал Алексей, и чувство, похожее на злость и неприязнь к Борису, охватило его.
– Старший сержант Дмитриев, - послышался голос Мельниченко. - Объясните, почему у вас не хватило связи? Чья же это, в конце концов, катушка?
Борис, подняв лицо, сощурился. Офицеры смотрели на Алексея: капитан со строгим ожиданием, Чернецов с прежним выражением неуверенности и тревоги. Когда он шел к капитану, у него появилось решение не говорить ничего о Борисе в присутствии офицеров. Просто сказать, что он не может разобраться в этом случае с катушкой, а потом еще раз объясниться с Борисом, в глаза сказать, что он теперь думает о нем, - и на этом закончить все. И сейчас, глядя на удивленно-честное лицо Бориса, он встал и увидел, как глаза его, чуть сощурясь, улыбались в пространство.
