Андрей по старой привычке все еще встает вместе с солнцем. Приятно утром освежиться водой прямо из водопроводной колонки, поковыряться с лопатой в саду (так, для порядка!), потом выйти не спеша из тихого переулка и слиться с молчаливой, пахнущей машинным маслом и металлической пылью толпой рабочих. Утром все идут молча, даже смех девушек кажется неуместным.
Андрей одним из первых входит в контрольную будку, перевешивает жестяной номер 2274 на доску рабочей смены и идет через весь все еще молчащий цех в обитую фанерой мастерскую ремонтников.
В цехе почти никого нет еще. Андрей открывает инструментальный ящик, любовно перетирает замшей отполированные части измерительных приборов. Долго любуется микрометром: шутка сказать, толщину волоса измерить можно! Все это больших денег стоит. Все это доверено ему, Андрею. Андрей доволен. Жалко, что тут нет ни Петра Бабкина, ни Саньки Тишакина, не перед кем похвалиться.
Положив в верхний кармашек спецовки самую новую линейку и такой же штангенциркуль, Андрей идет устанавливать штампы. Часто он без всякой надобности включает рубильник около какого-нибудь станка и смотрит, как огромные маховики и валы машины послушно начинают двигаться, подниматься и опускаться. Момент включения рубильника всегда кажется Андрею торжественным моментом: в это время он чувствует себя не то капитаном корабля, не то штурманом всего земного шара… Великое дело управлять машиной!
Работать на заводе Андрею легко — не как у отца в кузнице. Ему иногда кажется, что за работу на заводе платят несправедливо много: здесь что ни возьми — все делается машиной. Нужно отрезать кусок железа — подошел к станку, включил рубильник — и готово; сделать один конец тоньше — вот токарный станок; снять верхний слой — строгальный станок. Здесь не то, что в кузнице в Тростном: там, чтобы пробить дыру в трехдюймовом куске железа, надо нагреть два-три раза этот кусок… А сколько раз молотобоец крякнет!.. А сколько раз сядет пробой!.. Тут все дело заключается в том, чтобы человек умел управлять станком. Этому обучиться не так уж трудно. Тут даже девушки работают на таких огромных станках, что самих девушек из-за станков не видно, и одеты они всегда чистенько, аккуратно. Если бы не металлическая пыль, что впивается в ладони, то можно было бы подумать, что девушки работают в конторе где-нибудь — так чисто они одеваются.
Андрей уже знал назначение многих станков и мог самостоятельно запускать и останавливать их.
С улыбкой он теперь проходил мимо маленьких станков, которые назывались револьверными. Название это первые дни делало весь цех окутанным какою-то тайной. Андрею долгое время казалось, что в цехе есть еще какие-то или тайные подвалы, или незаметные кабины, где работают револьверные станки. Спросить об этом он считал неудобным и даже непозволительным. Но в душе мечтал разузнать, где находятся эти станки, и сделать себе револьвер. Вот удивятся в Тростном!
Но сколько он ни приглядывался к деталям, которые делали рабочие, ничего похожего на револьверы не увидел. А про револьверные станки говорили и мастера и рабочие. Вскоре тайна была раскрыта самым неожиданным образом.
Как-то мастер Максим Кузьмич сказал Андрею:
— Петрович, пойдем разберем револьверный станок, что-то он плохо работает.
Ни в какие секретные кабины они не пошли, а остановились у маленького станка, стоявшего тут же, у прохода.
Андрей с разочарованием отделял деталь за деталью от самого простого в цехе станка с таким манящим своей суровой романтикой названием — револьверный!
Отношения рабочих друг к другу на заводе ничем не были похожи на отношения односельчан.
В цехе почти все рабочие называли друг друга по имени-отчеству и к каждому человеку, будь то самый молодой рабочий, относились с уважением.
Не было у рабочих и характерных для крестьян черт: завистливости и скупости.
В Тростном человек считал свое ремесло секретом, ни за что не объяснял, как делается та или иная вещь. Сколько Андрей ни ходил к бондарю Семену Теплому, все же не узнал, как Семен Теплый набивает первый обруч на кадушку. Делал он это, видимо, ночью, когда все спали. Вот почему у него всегда кадки стояли уже с двумя обручами. Встречая Андрея, Семен Теплый только хитро улыбался и говорил: «Пришел бы пораньше, помог бы мне обручи на кадушки набивать…»
В Тростном дед Бурлак даже лапти плел где-нибудь на заднем дворе или на огороде, а не как другие — на крыльце, потому что лапти он плел на особый манер. А тут у кого ни спроси, как делается какая-нибудь вещь или как надо пользоваться инструментом, любой тебе объяснит, научит.
Тут и деньги люди дают в долг почти так же, как и папиросы. Есть — на! А если человек говорит, что у него с собой денег нет, то это значит, что у него действительно денег с собой нет.
