Это замечание не сбило спеси с Геннадия Ивановича.
— Тему мне профессора дадут. Они за это деньги получают. Теперь, знаешь, дело как поставлено — профессор отвечает за аспиранта. И если што, он же и поможет мне написать диссертацию.
Слушая Геннадия Ивановича, Андрей думал: «Да кончал ли он институт? Каким образом и в наше время воспитываются подобные самодуры? Неужели же действительно анкетные данные делают человека хозяином положения, а не его настоящая работа?..»
Андрей понимал, что это было не так, но факт оставался фактом.
Узнав, что Андрей подружился со сталеваром Василием Бородиным, Геннадий Иванович счел своим долгом сделать Андрею замечание.
— Андрей Петрович, я, как старший товарищ, — глубокомысленным тоном сказал он, — как другу говорю: это не ваша компания. Вы будущий специалист, интеллигенция, вам надо дружить с людьми равными.
Тут уж Андрей молчать не мог и попросил Геннадия Ивановича не вмешиваться в его дела.
Вскоре Андрей так возненавидел Геннадия Ивановича, что перешел от него в общежитие, не дожидаясь окончания практики.
Случилось это в один из сентябрьских дней. У Андрея была домашняя работа, и он в квартире остался один. Только Пустоваловы ушли на работу, как в дверь кто-то робко постучал. Андрей открыл дверь и увидел перед собой пожилую женщину с усталым лицом. Обвешанная сумками, с обшитой холстом корзиной в руках, женщина представилась:
— Я сестра нашего Генки, Аня. Йон дома?
Ее простонародный белорусский говор, наивный до откровенности, покорил Андрея. Андрей помог ей внести корзину и сумки в квартиру, а она сразу почувствовала себя как дома и начала выкладывать из сумок деревенские подарки для брата. В квартире запахло сеном, яблоками и тем неповторимым, горьковатым запахом деревни, от которого демонстративно отворачиваются люди, считающие себя интеллигентами, и который людям, выросшим в деревне, напоминает детство… Аня бережно выкладывала свои гостинцы, и было видно, что они заработаны потом и кровью…
Опорожняя свои сумки, она безумолку говорила.
За час она успела рассказать и про свою жизнь, и про жизнь Генки, и про жизнь всего их села, и даже района. Ей так понравилась квартира брата, что она заглаза сразу же полюбила и сноху и племянницу. Она считала, что и они помогли Генке зажить так, как он сейчас живет.
И вот настал момент, когда в квартире появился Геннадий Иванович. Первые его слова были:
— Чего ты у комнаты сала натащила! Неси у кухню.
Женщина даже не обиделась на этот окрик. Убирая гостинцы со стола, она сразу же начала передавать приветы от родственников, но он ее снова оборвал:
— Потом расскажешь! К черту, я жрать хочу. Лена!
Чтобы сдержать себя, Андрей ушел из дому.
Вернулся он поздно вечером. Геннадий Иванович еще не спал. Лена была на кухне. Сестра Геннадия Ивановича укладывалась спать в прихожей. Ее теперь почти не было слышно. Она как-то сразу стала меньше ростом, а на лице морщины стали еще глубже.
— Анна, ложитесь на мою постель в комнате, — сказал Андрей, — я сегодня ночью работаю.
Анна хотела было что-то ответить, но тут появился Геннадий Иванович и злобным взглядом заставил ее молчать. Андрей не вытерпел и сказал:
— Кто же так к родной сестре относится?..
Геннадий Иванович увел его в комнату, закрыл за собой плотно дверь и буркнул:
— Я знаю, что я делаю.
Голод, конечно, не тетка, но кто обвинит Сашко Романюка за то, что лицо его снова зарумянилось, а в глазах не угасла бодрая, хитроватая улыбка? Может, и в самом деле «морской прибой», от которого всех тошнило, Сашко шел на пользу.
«Морским прибоем» студенты прозвали соевый суп. Этот суп действительно был зеленый и прозрачный, как морская вода, а неразварившиеся бобы шуршали на дне тарелки так же, как галька на берегу моря.
— Соя укрепляет кости и разрушает здоровье, — смеялся Гриша Рыбченко.
Друзья догадывались, что Сашко, конечно, хитрит, и поправляется он не от соевого супа.
Голод довел студентов до того, что они каждую свободную минуту теперь только и говорили о еде. Антон Дьяченко не давал покоя рассказами о полтавских галушках. Он рассказывал, будто галушки там варят в ведерных чугунах и накладывают каждому полную миску доверху: «Ешьте, пожалуйста, все равно свиньям выбрасывать…»
Длинный, с тонкой шеей, Дмитрий Климов, слушая Антона, то и дело глотал слюнки, отчего кадык его перекатывался сверху вниз, как непроглоченная галушка.
Особенно тяжело было слушать рассказы о еде вечером, перед сном. Теперь редко кто засыпал сразу. Даже после того, как кто-нибудь, не выдержав, кричал: «Хватит! Не мешайте спать!» — и разговоры умолкали, сон все равно не шел.
Как-то в один из таких бессонных вечеров Андрей предложил Дмитрию Климову наловить воробьев. Воробьи тучами вились около учебного комбината и ночевали, должно быть, под крышей все еще недостроенного здания.
В этот вечер Сашко, выкрикнув свое любимое «Полундра!», сказал притихшим товарищам, что у него в столовой есть некая Галя; она умеет соевый суп превращать в настоящую пшенную кашу.
