На пятый день, стоя после завтрака во дворе в строю, один парнишка стал проситься у Дёмы в сортир. Дёма ему отказывал, порой нанося в ответ на просьбу удары. В итоге паренёк нассал прямо в штаны. Козлы это заметили, отп*здили его, и оставили стоять на морозе, не дав сменить мокрые трусы со штанами.
На шестой день вечером после проверки в карантин пришёл сотрудник, и нас построили в коридоре.
— Сейчас будем проверять, как вы отказались от воровских традиций, — сказал он.
Началась процедура того самого подъёма в зону, про который я слышал — через тряпку и косяк. Из строя по очереди выходили зеки, зачитывали с красной повязкой на руке доклад сотруднику, после чего шли и протирали тряпкой дальняк. Я оказался последний в строю, и ждал своей очереди. Косяк-то ладно, я уже одевал. А вот дальняк протирать как-то не хотелось. Вариантов не было, но я не знал, как себя поведу. Унитаз мыть зеку не зазорно, если в хате нет обиженного или шерсти. Зазорнее напротив держать камеру и себя в грязи. Но никто из зеков мыть дальняк не стремился, и за уже отбытый срок я, как и большинство других, это не делали. А вертухай явно куда-то спешил, торопил активистов, те торопили и били зеков, а те старались быстрее выполнять предъявленные требования.
Когда дошла очередь до меня, я надел косяк и начал зачитывать доклад.
— Быстрее, быстрее давай! — торопил вертухай. Затем взглянул на часы и сказал, — Ай, повязку одел и ладно. Я побежал, нет времени!
И ушёл из карантина.
— Давай, в строй побежал, быстро! — вдарил мне Дёма, а я радовался. Хоть дальняк мыть не погнали.
Седьмой день прошёл обычно, без происшествий. Как всегда, весь день держали на морозе, били, заставляли маршировать и убирать плац. На восьмой день, нас построили во дворе.
— А сегодня вы покидаете наше уютное общество! — начал толкать речь Дёма. — Поздравляю, сегодня вы отправляетесь в большой карантин! Будете вести себя хорошо, через дней десять подниметесь в зону. Будете вести себя плохо, ну не серчайте, в большом карантине вы можете быть очень долго.
Мы взяли матрасы, сидоры[270], и нас вывели на плац. Было ясно, что это ещё не конец.
Изложенные в данной главе обстоятельства, я узнал в полной мере уже на свободе, встретившись с Филом по ту сторону забора. До этого, в зоне, я слышал лишь общие факты, но подробности выяснил непосредственно от участника тех событий.
Выйдя из строя около бани, Фил думал, что его сейчас, как и остальных, поведут ломать. Но, к удивлению, мусора сказали отойти в сторону. По закону у него было ещё полгода СУСа, и он решил, что раз так, то его сразу закроют туда. Но сомнения оставались, ведь лагерь красный, должны пытаться сломать, так как он отрицает.
Зайдя на шмон, Фил разделся. Сотрудник, проводивший обыск, увидел звёзды под ключицами и позвал бл*дей.
— Накажите его за партаки, — кивнул он на Фила.
Его завели в баню, где ломали остальных «отказников» и избили за наколки, в конце бросив с силой об пол. Но пытать не стали, ограничились избиением.
После обыска его и остальных, кто не попал по распределению с нами, повели сразу в большой карантин, так как малый оказался переполнен.
В большом карантине Фила весь день били вместе с остальными этапниками, маршировать он не хотел, выполнять указания активистов тоже. Осознанной ломкой никто не занимался, видимо решили отложить это на потом, так как нужно было «воспитывать» два десятка вновь прибывших зеков, и в первый день ограничились постоянными избиениями, которые получают все в карантине на этой зоне.
Ночью его положили спать в проходняк активистов. Один козёл оказался под Филом, другие на соседних шконках.
— Не дай Бог, вскроешься, — предупредили они перед отбоем.
С десяти вечера, когда начинался отбой, и до часу ночи Фил лежал, боясь сомкнуть глаз, чтобы не уснуть. К часу все передвижения в отряде затихли, и он достал две припрятанные мойки. Ещё около часа он молился за грех малодушия, понимая, что вскрываться надо конкретно, так, что выжить шансов может и не остаться. На Икше он вскрывался по-обычному, резав на руках вены, этого оказывалось достаточно. Здесь же такое не прокатит, тут нужно вскрывать центряк[271] и конкретно. К двум часам он собрался с силами, сжал две мойки и рубанул в двух местах центряк и шею. Кровь из рук брызнула фонтаном во все стороны — вверх, на пол, на спящих активистов. Вырубился Фил моментально — последнее, что помнил, звон упавших об пол лезвий.
Пришёл в себя он в санчасти на следующий день. В зоне я узнал от других, что, когда он вскрылся, активисты, попавшие под кровавую струю, моментально проснулись, началась паника, так как видели, что вскрылся он конкретно и может отъехать в мир иной. Завернув в окровавленное одеяло, несколько человек бегом понесли его в санчасть.
