Так мы и сидели с Викой, держа друг друга пальцами всю ночь (вся кисть, к сожалению, в решётку не пролезала), общаясь шёпотом или обмениваясь малявами. Хоть видел я её мельком, но из головы не выходила её улыбка и глаза. А Столыпин всё стоял и не трогался, как будто эта ночь полностью принадлежала нам.
Когда начало рассветать, конвоиры стали вызывать по одному со всеми вещами.
— Что случилось то, старшой? — спросили мы.
— Этап отменили, — нам предстояло ехать обратно на централ.
Меня посадили в автозек к зечкам. Видимо потому, что и шестой централ и Капотня находились в одной стороне, на юго-востоке Москвы. Их разбили по двум отсекам, меня закрыли в стакан. Отсюда уже особо не пообщаться, да и устали мы все. Конвой в ЗИЛе был не такой доброжелательный, как в Столыпине, и стучал мне дубинкой по стакану, когда я пытался сказать что-то в ответ зечкам.
Мы остановились во дворе шестого централа и женщин начали выводить. Вика попрощалась со мной и вышла из автозека. Понятное дело, что уже навряд ли когда её увижу, но я был благодарен за эту ночь. Такой нежности и тепла мне очень не хватало. Пусть через решётку, пусть всего голос и прикосновение пальцев, но в тот момент мне даже этого было достаточно.
Меня привезли на Капотню и закрыли на сборку. Я надеялся, что поднимут в хату, но нет, спать пришлось на скамейке, и я вспоминал этапные запасы особика, жалея, что не заказал в передачке у родителей одеяло. Наступил день, а в хату так и не поднимали. Стало понятно, что на этап поеду прям со сборки. Видимо, мусорам лень писать лишние бумажки, проще человека держать в каменной коробке без окон и кровати, чем лишний раз поднапрячь свои потные ручонки. Хорошо хоть баланду приносили. Вечером снова забрали на этап.
И опять меня в стакан. Опять остановка на Матроске и загрузка автозека уже знакомыми арестантами. Опять пересадка на Столыпин. Но уставшее, поникшее настроение мигом приободрило то, что девчонки снова ехали с нами. А когда нас раскидали по отсекам так же, как вчера, радости не было предела. Я сразу забрался на третий ярус и продолжил общение с Викой. Они хотя бы успели отдохнуть, их поднимали в хату. Зеков с Матроски, кстати тоже. Одного меня морозили на сборке. Кипешнуть надо было.
Вика спросила, когда у меня закончится срок. Я сказал, что меня закрыли пятнадцатого марта, соответственно освобождаюсь я тринадцатого. По закону, освобождают на день раньше. Но 14 марта 2009 года приходилось на субботу, а в субботу на волю не выпускают, поэтому концом срока в деле значилось 13 марта 2009 года. Вика удивилась и обрадовалась, пятнадцатого марта было её день рождение.
— Ничего себе совпадение, — говорила она. — Нас свела сама судьба!
Мы обменялись домашними адресами и договорились писать друг другу письма. С зоны на зону официально писать письма нельзя. Только если являетесь родственниками или мужем с женой, и то нужно получить разрешение от начальника колонии. Мы договорились писать через родителей, чтобы они передавали весточки вместе со своими письмами.
В этот раз Столыпин тронулся. Мы продолжали держаться за пальцы друг друга и обмениваться малявами. Думаю, некоторые сохранившихся её малявы, можно привести, чтобы читатель оценил всю лиричность ситуации. Орфографии и пунктуацию оставляю авторской, это не те вещи, которые можно корректировать.
«За время, проведённое в неволе, я уже многое поняла, хоть и сижу ещё совсем мало. Надеюсь, время быстро пролетит, и всё закончится как страшный сон. И скоро мы с тобой увидимся, и между нами уже не будет стен!
Жаль, что мы не можем пройти этот сложный путь вместе. С тобой мне было бы не страшно! Но ничего… переживём… Ради НАС!
И прошу тебя, зай, постарайся остаться нормальным человеком во всём этом ужасе! Победил здесь не тот, кто больше получил пи…дюлей[250], а тот, кто смог обойти всё это стороной и остаться прежде всего личностью! Так что постарайся это сделать ради меня! Я верю в тебя, зай!
Буду скучать и вспоминать.
С Любовью
