«Распутин, Распутин»… Сибирский мужик с волчьим взглядом, с которым свела его когда-то фрейлина Головина, все больше занимает его мысли. Это же надо: украшать выпуски газетных новостей, освещающих каждый его шаг, быть вхожим в высшие эшелоны власти, приятельствовать с банкирами и промышленниками, околдовать царскую семью и ее окружение. Пьянствовать, проводить ночи у цыган, посещать дома терпимости и числиться при этом «божьим человеком», праведником. Биографию его, раскопанную газетчиками, подправленную и затушеванную им самим в опубликованных записях-монологах, знают едва ли не так же, как жизнеописания Иисуса Христа. Родился в селе Покровском Тобольской губернии, в семье ямщика (по другим сведениям, вора и конокрада) Ефима Распутина. В детстве и молодости часто болел. Крестьянский труд и оседлая жизнь его не привлекали. Тянулся к бродяжничеству, уходил часто из дома, не появлялся месяцами. Говорили, что живет он то ли в глухом раскольническом скиту строгим подвижником, то ли иноком в отдаленном монастыре. Странствовал по святым местам, побывал в Киеве, Казани, на горе Афон в Греции. В 1903 году приехал в Петербург, якобы побуждаемый Богородицей, которая возложила на него миссию спасения царевича Алексея. Свел знакомство с епископом Гермогеном, с инспектором столичной духовной академии архимандритом Феофаном, стяжал у части великосветского общества славу непогрешимого святого. Через ярых своих поклонниц, дочерей черногорского князя Николая Негоша — Милицы и Анастасии стал известен императрице, получил прием у государя. В 1912 году якобы отговорил его от вмешательства в военный конфликт на Балканах, что на два года отодвинуло мировую войну и позволило России должным образом к ней подготовиться. Обвинялся в приверженности к хлыстовству, секте, отвергавшей обряды православной церкви и культивировавшей самобичевание. Водил, по слухам, приезжавших к нему за помощью в Покровское женщин в баню, где изгонял из них бесовские напасти. В село направили следователя, который ничего порочащего старца не обнаружил, дело сдали в архив. Летом четырнадцатого года его тяжело ранила ножом приехавшая из Царицына религиозная фанатичка Хиония Гусева, решившая, по ее словам, отомстить охальнику от имени всех обманутых им и обесчещенных, в тяжелом состоянии его перевезли в Тюмень, где он долго лечился. Находился под негласным надзором полиции, несколько раз высылался по различным обвинениям из Петербурга, привез в столицу дочерей, которых устроил в гимназию. Переругался, в конце концов, с епископом Гермогеном, воспротивившимся представлению его к рукоположению, следом с Феофаном предложившим Святейшему Синоду выразить официальное неудовольствие императрице Александре Федоровне в связи с его недостойным поведением. Был вызван на подворье Гермогена на Васильевском острове, где последний обличал его в разного рода ересях, кричал, плюя ему в лицо: «Проклятый! Богохульник! Развратник! Грязный скот! Орудие дьявола!» и несколько раз ударил крестом, после чего между ним и старцем завязалась драка. Тот помчался с жалобой в Царское Село. Месть последовала незамедлительно: Гермоген был снят с епископства, поддержавший последнего духовник императрицы архимандрит Феофан отправлен отбывать наказание в отдаленный монастырь.
«Мы имели случай беседовать вчера с Григорием Распутиным, о котором сейчас так много говорят, — писал в те дни корреспондент «Нового времени». — Правда ли, — спросили мы нашего собеседника, — что, как сообщают, увольнение на покой епископа Гермогена произошло под вашим влиянием?
— Епископ Гермоген не захотел добровольно подчиниться распоряжению синода, вот и все… Только от того, значит, все произошло. При чем же тут я? Человек я маленький, совсем маленький, и в мои намерения не входит нарочито влиять на кого-нибудь иль на что-нибудь там. Зачем нам воевать и бунтовать. Не под стать это нам, не по положению, да и не по натуре. Наши намерения должны быть, да и есть оне, стараться всячески услужить ближним, кто бы они ни были… Услужать, значит, и умирять, если можно, а не расстраивать, не взбаламучивать житейское море, и без того бурное и шумливое. Много, много вражды и ненавистничества кругом, а надо быть ласковыми, добрыми. Говорят о моих отношениях к Илиодору, об его тоже ко мне отношениях. Все это тоже — ложь, напрямки скажу — ложь, то есть обо мне, на мой счет, значить, ложь то. Я и посейчас дружен с Илиодором, и ласков с ним, да… И посейчас…
— Скажите, Григорий Ефимович, много вам пришлось хлопотать за отца Илиодора во время его «царицынского сиденья»?
— Да, — с тяжелым вздохом отвечал Г.Е., — я помогал Илиодору, я молился за него. — Секунды две прошли в молчании, видно было, что Григорий Ефимович сам хочет что-то сказать.
— Вот к примеру сказать, — начал, — в чем только меня не обвиняют. Обвиняют вот в хлыстовщине. А какой же я хлыст?! Я человек православный, посещаю храмы Божии, соблюдаю все обычаи и установления церковные, не чуждаюсь пастырей и оказываю им должное почтение. И церковь, и обряды, все это я признаю.
