После смерти Распутина от влитого в мадеру яда или отравленных пирожных в одежду покойного облачается схожий со старцем по росту и комплекции поручик Сухотин, выходит, прикрывая лицо поднятым воротником, вместе с Дмитрием и вновь облачившимся в шоферскую форму Лазовертом во двор, все садятся в автомобиль и мчатся на Варшавский вокзал, где стоит на запасных путях санитарный вагон и где ждут у жарко натопленной печки прибытия мужей супруги Пуришкевича и доктора. Одежду Распутина сжигают, автомобиль грузят на прицепленную к поезду платформу. На санях вокзальных извозчиков все трое несутся во дворец Дмитрия на Невском, садятся в его автомобиль и возвращаются на Мойку, где он с Пуришкевичем дежурят у трупа. Тело заворачивают в материю, отвозят в крытом автомобиле с флагом великого князя на капоте к уединенному месту на реке, привязывают к рукам и ногам двухпудовые гири, и — в полынью: финита ля комедия!
Назначенный день приближался. С бьющимся сердцем назвал он телефонистке распутинский номер, сказал секретарю старца, что Григорий Ефимович ждет его звонка.
— А, это ты, маленький? — знакомый голос. — Дело есть?
— Приехала супруга, Григорий Ефимович, очень хочет с вами познакомиться. Если не возражаете, примем вас вечером шестнадцатого.
— Добро. Сам за мной заедешь и обратно отвезешь. Чтоб разговоров не было. По пятам ить орава шастает. С черного хода зайдешь. Я дворника предупрежу, чтобы пропустил. Охране скажу, чтоб не путалась. К другу, мол, еду… Бывай!
«Гора с плеч, — пронеслось в мыслях, — слежки не будет! Сам облегчает нам задачу!»
В отсутствии Ирины он жил в доме тестя и тещи, готовился с приезжавшим репетитором, полковником Фогелем, к экзаменам в пажеском корпусе. Просидел большую часть дня за учебниками и конспектами, в перерыв поехал на Мойку, где дворецкий Бушинский и Иван приводили по его распоряжению разделенную на две части аркадой подвальную залу в надлежащий вид.
Работа кипела. Сложенные из серого камня стены и пол помещения рабочие украшали коврами, вешали гобелены, в настенные ниши ставили китайские фарфоровые вазы. Занесли из кладовой мебель: шкаф-поставец с инкрустацией и распятием из горного хрусталя, массивные дубовые кресла с высокими спинками, обтянутые кожей резные деревянные стулья, столики. Он велел Бушинскому накрыть к вечеру на стол, приготовить чай на шесть персон, купить пирожных и печенья, принести вина из погреба.
— К одиннадцати ожидаю гостей. Сидите у себя, пока не позову.
Не уходил, стоял на пороге: бог мой! Словно вернулось назад ушедшее время. Мальчишка-фантазер, он бродит среди мрачных подвальных стен с повисшей паутиной, воображает себя морским пиратом. Вокруг сундуки с награбленным золотом и драгоценностями, которые охраняют глядящие из темных углов страшные химеры. Как все это далеко, как наивны детские мечтания перед тем, что лежит сейчас тяжелым камнем у него на душе: он должен убить этой ночью не книжного Черного Пса, мешающего разбойникам завладеть сокровищами капитана Флинта, нет! Живого, из плоти и крови, человека!
Поднявшись боковой лестницей в кабинет, набросал короткую телеграмму жене. Стоял в задумчивости у стола, смотрел, как бежит в напольных часах минутная стрелка: скок-скок, скок-скок. Открыл ящик бюро, извлек браунинг с серебряной рукояткой — память о Коленьке, подержал в ладони. Прицелился в направлении окна: бац, и нет Черного Пса!
По пути к дому родителей жены зашел в Казанский собор, долго молился, стоя на коленях у иконостаса. За ужином был молчалив, сослался на усталость, сидел отрешенно, без мыслей у себя в комнате. На Мойке был первым. Следом приехал Дмитрий, за ним остальные. Спустились один за другим в столовую. Мрачный склеп преобразился: стал по-рождественски праздничным, уютным. Горят старинные светильники, кипит на столе самовар, поленья потрескивают в камине.
— Лекарство, доктор, — протягивает он Станиславу Сергеевичу присланную накануне Маклаковым шкатулку с цианистым калием.
Натянув резиновые перчатки Лазоверт извлекает несколько кристалликов яда, истирает в порошок. Разделяет на отдельные кучки розовые и шоколадные пирожные. Снимает верхушки у розовых, сыплет яд.
— Слона убьет, — произносит складывая половинки. — Не перепутайте только, ради бога, сами, Феликс Феликсович! В бокал яд положим в последний момент, чтоб не улетучился. Вроде бы все…
По предложению Пуришкевича, комнате придали вид оконченного ужина, когда приятели хозяина уходят покурить у него в кабинете. Смешали в кучу посуду, отодвинули в беспорядке стулья, в чашки налили чай. Пуришкевич напоследок плеснул в нескольких местах на скатерть из винной бутылки, глянул на часы:
— Время, Феликс Феликсович!
— Да, еду.
Он облачился в шубу, надвинул на глаза меховую шапку.
— Соловей-разбойник! — засмеялся Дмитрий. — Кистеня только недостает.
Ему было не до шуток. Ждал, когда облачится в шоферскую форму доктор.
— С богом! — услышал за спиной голос поручика Сухотина.
