Крымское лето. На скалистых берегах полуострова, в мраморных дворцах и виллах слетевшиеся подобно угодившей в бурю потрепанной птичьей стаи осколки империи. Кого тут только нет! Члены императорской фамилии, представители древних родов. Выброшенная за порог чиновничья знать. Дамы света и полусвета, промышленники, артисты, художники, адвокаты. Живущая в доме тестя в Ай-Тодоре вдовствующая императрица Мария Федоровна, поехав навестить родственников в Евпаторию, встретила на улице прибывшую с каторги бабушку русской революции Брешко-Брешковскую. Отдыхает в числе других политкаторжан в трехкорпусном санатории на Пушкинской, ездит по полуострову, читает лекции в Доме рабочей пропаганды. Гостиницы переполнены, квартиры и дачные домики нарасхват. На набережных фланируют худосочные северные барышни в панамках, дамы под зонтиками, мужчины в холщовых костюмах и соломенных шляпах, шумная детвора. На пляжах не протолкнуться, у дамских кабинок очереди. С наступлением вечера завывание скрипок в ресторанах, табачный дым, неумолчный гул голосов под сводами сумеречных винных подвальчиков, духанов, греческих кофеен. Бродят в кипарисовых аллеях под луной влюбленные парочки — вздохи, поцелуи, пылкие признания: однова живем!
Власти в Таврической губернии, по существу, нет. Сидит в Симферополе комиссар Временного правительства, которого никто не принимает всерьез, города и села управляются комитетами, а вернее, не управляются вовсе, каждый состоит из представителей возникших как грибы после дождя партий с труднопроизносимыми названиями: «Эсеровско-кадетский комитет самоуправления», «Крымско-татарская национальная партия», «Таврический губернский комитет большевиков», «Социалистический союз рабочей молодежи». У всех собственные платформы, воинственные программы. А в столице края Симферополе — грязь на улицах, шелуха подсолнухов, которые лузгают в несметных количествах разнузданные солдаты, лениво бродящие с утра до вечера со своими подружками. По ночам — воровство, поножовщина, милиционеры, сменившие прежних полицейских, носа не кажут из своих будок или сидят дома.
В один из дней тесть пробудился ни свет ни заря в спальне дворца в Ай-Тодоре от револьверного дула на виске: в дом нагрянули посланные севастопольским Советом матросы с ордером на обыск. Отобрали ключи от письменного стола, личное оружие. Подняли с постели вдовствующую императрицу, переворошили простыни — она стояла в ночной сорочке за ширмой, не в силах произнести ни слова. Вожак забрал ее письма, деловые бумаги Сандро. На все вопросы коротко ответил: поступил сигнал о контрреволюционной деятельности царского родственника, он с женой и старухой отныне под домашним арестом, видится может только с ближайшими родственниками и врачом…
Хрустел каркас миропорядка. Что ни месяц — сообщение одно другого невероятней: император с семьей этапирован в Тобольск, пало Временное правительство, большевики во главе с Лениным и Троцким захватили власть. Перед лицом немецкого наступления разваливался фронт, бегство с позиций приняло массовый характер. Советская Россия признала свое поражение, вышла из войны, в Брест-Литовске заключен сепаратный мир, по условиям соглашения 35 губерний, включая Польшу, Украину и Белоруссию перешли под суверенитет Германии, немцы получают на миллионы рублей контрибуций. Бред, да и только…
Весной восемнадцатого года он решился на авантюрный шаг: улизнул с липовым паспортом в Петроград. Целью было спасти или припрятать хотя бы часть семейных драгоценностей. В купленной на толчке солдатской одежде, с вещмешком за плечами добрался, сменяя поезда, за полторы недели в голодный, неузнаваемый город.
— Барин, вы? — ахнул, увидев его на пороге дома Григорий Бушинский.
— Тише, — оглядывался он по сторонам. — Есть кто посторонний?
— Захаживайте, захаживайте, тихо пока. Не добрались комиссары…
В Аничковом дворце ему удалось забрать по просьбе вдовствующей императрицы большой портрет Александра Третьего. Снял с позолоченной рамы, скатал в рулон. Дорогие вещи проворонил: по приказу новых властей их успели конфисковать. Зашитые под одеждой фамильные драгоценности они с Григорием повезли в Москву, спрятали в тайнике под лестницей в одном из принадлежавших семье особняков (слава богу, пока не конфискованных), несколько бриллиантов, диадем и браслетов он повез с собой. В Крым возвращался кружным путем. Снова переполненные, штурмуемые толпами обезумевших людей поезда с выбитыми стеклами, патрули на станциях, проверка паспортов. Гудок паровоза, стук колес, гармошка, мат-перемат, детский плач. На одном из полустанков двое мужиков внесли в вагон мешок ставшего деликатесом, продававшегося на вес золота сахара с их завода — на следующей станции его конфисковал патруль: свободная продажа сахара была запрещена. Очередная пересадка в Киеве, телеграф на удивление работал, он дал телеграмму в Ай-Тодор: «Жив-здоров, еду».
