Ай-тодорских обитателей по приезде на прежнем месте не обнаружил: по распоряжению севастопольского Совета проживающих в Крыму Романовых перевезли за высокие стены имения великого князя Петра Николаевича в Дюльвере. Представитель Совета, матрос Задорожный объяснил: для их же собственной безопасности. Исключение сделали только для него с женой и дочкой (помогла репутация участника казни Распутина, а следовательно, революционера) и, по непонятной причине, великой княгини Ольги Александровны, в замужестве Орловой.
В Дюльвер к пленникам никого не пускали, навещать бабушку с дедушкой Задорожный разрешил только маленькой Ирушке. Двухлетняя малышка стала исправным почтальоном, проносила письма и небольшие посылочки, подколотые булавками к изнанке пальтеца, ни разу не сдрейфила. Кормили обитателей лагеря скверно и скудно: гороховый суп, черная каша. Неделю питались ослятиной, другую — козлятиной.
Мучило отсутствие информации — каждое новое событие застигало их врасплох. Оккупация Крыма немцами, их уход. Успех добровольческой армии, Деникин ни сегодня-завтра будет в Москве. Высадка союзников в Одессе (Сандро на английском корабле в сопровождении старшего сына отбыл для доклада руководителям Антанты)…
«Господи, неужели? Не верится!» — говорили при встречах.
И как обухом по голове: деникинцы отступают, красные перешли Сиваш, ведут наступление по всему фронту, союзные войска покидают Крым!
По приказу короля Георга Пятого командующий британскими военно-морскими силами предоставил вдовствующей императрице с дочерью и членам семьи Романовых броненосец «Мальборо». Стоя на палубе отплывавшего от севастопольского пирса боевого корабля с расчехленными орудиями они видели в последний раз таявшие за кормой очертания родного берега. Маленькая Иришка билась у него на руках, кричала, что надо вернуться. Она забыла в спальне любимого плюшевого мишеньку, он голодный, его некому покормить!
Он целовал ее в заплаканные глазки, уверял, что мишенька скоро прилетит к ним на воздушном шарике: он распорядился об этом, надо только дождаться попутного ветра.
— Это правда? Ты не обманываешь? Нет?
Прорвавшийся сквозь тучи закатный луч осветил на миг кромку берега, верхушки гор, мелькнул в последний раз и погас. Стоявшая рядом жена побежала, кусая пальцы, в конец раскачиваемой палубы…
— Чудовищная смерть! В грязном подвале, видя, как падают под пулями пьяных упырей дети, жена…
Тесть нервно курил, стоя у раскрытого окна. Заехал проведать, посмотреть, как идет перестройка их с Ириной дома в районе Булонь-сюр-Сен. Говорили в верхней комнате, с наваленной в углу мебелью, о главной новости тех дней: подробностях расправы большевиков с царской семьей.
— Прозвучит бестактно и не ко времени, но все же скажу. В том, что случилось с Россией, во многом его вина. Плыл по течению, считал, что императорская корона дана ему свыше и защитит в минуту испытаний. Отмахивался от предостережений, медлил с неизбежной демократизацией власти. Я, любивший его как брата, в беседе с ним наедине спрашивал, как может он, государь Всея Руси, терпеть в тяжелейшую для страны пору фактическое безвластие, слушаться советов пусть самой распрекрасной на земле, но ни шиша не понимающей в делах государства и армии женщины? Ты избрал с усердием пассивного христианина, говорил я ему, девиз: «Да будет воля Твоя»? Кто научил тебя, Ники, почитать подобным образом волю Бога? Называть христианством то, что, на мой взгляд, звучит скорее как магометанский фатализм турецкого аскера, который не боится смерти, так как его ждут за гробом широко открытые ворота рая? Истинное христианство не в меньшей, а в большей мере в действии, нежели в молитве. Господь доверил тебе сто шестьдесят миллионов жизней и ждет, чтобы ради их блага ты не остановился ни перед чем. Стал Георгием-Победоносцем — с мечом в одной руке и с крестом в другой. Вспомни наш гимн. «Боже, царя храни, сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам, царствуй на страх врагам». Сильный, державный, Ники! С горячим сердцем и холодной головой!.. Знаешь, что он мне ответил? Слова эти звучат во мне, точно были произнесены минуту назад. «На все воля Божья. Я родился шестого мая, в день поминовения многострадального Иова. Я готов принять мою судьбу». А? Думать подобным образом, имея дело с бандой расчетливых, лишенных сентиментальности негодяев! Идти покорно во главе великого народа на заклание! На большевистскую живодерню!.. От рук комиссаров погибли два моих брата, я буду оплакивать их до конца моих дней. Оплачу и его, великомученика. Но не прощу, Феликс!
Пошел тяжело к дивану.
— Нашло на меня сегодня, — произнес. — Достань что-нибудь выпить…
Проводив его в отель, он возвращается за рулем автомобиля домой. Догорал закат на горизонте, вспыхивали в окнах домов огоньки. За стеклами «пежо» молочно-розовые шары фонарей на тротуарах, огни реклам, люди за столиками кафе и закусочных.
