— Эти качества, даже если бы они у меня были, — он усмехнулся, глядя на её растерянность, — вовсе не мешают супружеству. Вы, кажется мне, милая Элья, совсем не разбираетесь в мужчинах.
— Я разбираюсь в них достаточно, чтобы понять, кто вы такой!
— И кто же я такой? Дикарь и лицемер? — он снова улыбнулся, и голос его был тихим, с какими-то странными бархатными нотками, от которых у Габриэль сердце пропустило удар. — Может, не такой уж и дикарь? И может, не так уж я и невоспитан, милая Элья? Я знаю о вас всё: что вы любите вальсы, пирожные и розы, вы сентиментальны, принципиальны и очаровательны. Вы мне нравитесь. И забудьте всё, что я говорил вам до этого, я был не прав, к дьяволу принципы, я смогу быть вам хорошим мужем, Элья!
— Вы… и я… о… нет, мессир Форстер! — отрезала Габриэль, чувствуя, как у неё краснеют уши и дрожат пальцы сжимающие ручку зонта.
— Значит, вы мне отказываете? — спросил он, ничуть не изменившись в лице.
— Да, — ответила она резко.
— Может быть, вам дать время подумать? Не принимайте решение так поспешно.
— Не о чем тут думать! Я не выйду за вас замуж, даже если вы будете последним мужчиной во всей Баркирре! — с этими словами она чуть отступила назад.
— Позвольте спросить, почему?
— Я ещё не вполне готова для брака, — ответила Габриэль с достоинством и расправила складки на платье, пытаясь вернуть себе самообладание.
Форстер окинул её странным взглядом, и произнес, прищурившись:
— Это что ещё за вежливая чушь? По мне, так вы вполне готовы. Уж простите мою бестактность — я же гроу и дикарь, а мы привыкли называть вещи своими именами. Это, кстати, называется честность, — он смотрел на неё внимательно и сосредоточенно, — так что со мной не так, Габриэль? Я не слишком богат? Некрасив? Незнатен? Может быть, стар для вас?
В его голосе ей почудилась досада и обида, а ещё — насмешка. И она готова была поклясться, что он расстроен.
— Ну, раз вам недостаточно деликатного — «я ещё не вполне готова для брака», то извольте, — произнесла она, выпрямившись и чуть вздёрнув подбородок, — я не люблю горы, не люблю вас и совершенно ничего не понимаю в овцах! Как вам такая причина?
Форстер сделал полшага ей навстречу, а она снова отступила, выставив между ними раскрытый зонтик, как щит.
— Не любите меня? — спросил он, усмехнувшись криво, и усмешка эта была недоброй. — Вы что же, собираетесь замуж по любви? Простите, но вы производите впечатление рассудительной и умной девушки, Габриэль. А я в жизни не слышал большей глупости, чем брак по любви… в вашем положении.
От его слов и тона, каким он это сказал, всё её самообладание снова как ветром сдуло.
— А я в жизни не слышала большей бестактности, чем эта ваша отповедь моей глупости и упрек моей избирательности, учитывая «моё положение», — воскликнула Габрриэль, взмахнув зонтом, — и если уж на то пошло, то и я позволю себе ответную бестактность, и попрошу не совать ваш длинный нос в причины моего отказа!
— У меня, по-вашему, длинный нос? — улыбнулся Форстер и потёр переносицу. — Он вам не нравится и может быть, всё дело в этом?
— По-моему, у вас ещё и очень длинный язык, — парировала Габриэль, — возможно, это хорошо в деле торговли овцами, но не в приличном обществе, где уважение к чувствам других, которое, кстати, называется деликатность, не позволяет говорить вслух всё, что заблагорассудится! Но вам, как я понимаю, неоткуда было об этом узнать. И да, у вас длинный нос. И да, он мне не нравится. Как, впрочем, и всё остальное!
Она никогда ещё не чувствовала такого смущения, смешанного со злостью и желанием убежать и спрятаться. Ей почему-то казалось, что Форстер абсолютно серьёзен в своём предложении, а с другой стороны, он явно насмехался над ней, и всё это выглядело, как дурацкая шутка, учитывая тот факт, что она знала о его споре с синьором Грассо. Но его внимательный цепкий взгляд и это безумно дорогое кольцо — на атласной подкладке она успела заметить монограмму самого известного ювелирного дома во всей Баркирре — всё это было как-то слишком для глупой шутки.
