Вира шла неохотно, прядала ушами и как-то нервно подрагивала шкурой, но Габриэль не замечала этого, погружённая в свои мысли. Табуреточка у храма не понадобилась, потому что справа от входа был предусмотрительно положен большой камень. Габриэль спрыгнула на землю, привязала Виру и вошла внутрь.
Храм оказался небольшим и старым. Наверное, сюда мало кто ходит, хотя Эрнино — самая граница, и южане здесь не такая уж редкость, но в этот час внутри никого не оказалось, лишь тишина и лёгкий запах благовоний встретили вошедшую Габриэль. Она опустилась на лавку, и сначала помолилась, а затем зажгла несколько свечей.
Появился святой отец, невысокий пожилой мужчина, его розовая лысина в обрамлении множества белых кудряшек, придавала ему сходство с ангелами-младенцами, что были изображены на фресках вокруг. После традиционных приветствий и благословлений он спросил:
— Что привело тебя, дочь моя? Ты недавно переехала в Эрнино? Я не видел тебя здесь раньше.
— Я здесь… в гостях и, если честно, то… могу ли я посмотреть ваши регистрационные книги, святой отец? — спросила она прямо.
— Ты кого-то ищешь?
— Да, ищу. Скажите, как давно вы служите здесь? Может, вы могли бы мне помочь найти сведения об одном человеке?
— На день Великих мучеников будет год, дочь моя, как я приехал сюда из Ровердо.
Этого было мало. Не похоже, чтобы то, что она ищет, произошло так недавно.
— Вы случайно не знаете, что стало с моной Анжеликой Форстер из Волхарда? — спросила она, вглядываясь в лицо святого отца.
Но оно осталось безмятежным, святой отец лишь покачал головой и ответил:
— Не знаю, дочь моя. Никогда о такой не слышал.
— Тогда вы позволите мне посмотреть ваши книги? Может, я найду запись?
— Конечно. А кто она вам? Родственница?
— Знакомая… моей семьи, — уклончиво ответила Габриэль.
Они прошли в небольшую комнату, в которой на полках стояли книги по годам, и Габриэль присела за маленький стол с чернильницей и перьями. Изучать пришлось всё подряд, начиная с года восстания. В то время Форстер был в Бурдасе, и вряд ли история с его женой произошла раньше.
В год восстания оказалось так много погибших, что книга растянулась на целых два тома. Габриэль смотрела на знакомые фамилии, написанные аккуратным убористым почерком, и думала:
Среди фамилий было много знакомых — семей из Алерты, чьи родственники погибли здесь, сражаясь с северянами. Записи гласили: пали в бою, умерли от ран…
Она смотрела на эти строчки и вспоминала ряды надгробий на кладбище Фосртеров, и та далёкая война начинала становиться реальной, обрастая лицами.
Бенцони, Кавальканти, Тиррито, Алегретти… Она знала эти семьи. И почему-то так некстати вспомнились слова капитана Корнелли:
И среди фамилий офицеров-южан она внезапно обнаружила две записи:
Валентино Форстер — казнён.
Мартин Форстер — казнён.
Святой отец ушёл, а Габриэль сидела, молча глядя на эти имена, и думала:
Она листала дальше, пробегая по столбикам кончиком пера, и перелистывала одну страницу за другой, так что совсем потеряла счёт времени. Прочитала все книги после восстания, но так и не нашла ни одной записи об Анжелике Форстер.
Но должен же быть хоть намёк!
Габриэль убрала их на место, достала несколько томов, что предшествовали году восстания, и стала читать их, скорее, уже от безысходности. И в одной из книг она нашла то, что удивило её несказанно.
Запись о рождении.
Альбертина Форстер, дочь Александра и Анжелики Форстер, родилась за полтора года до Восстания. Габриэль быстро переворачивала страницы дальше, и ранее этой даты нашла ещё одну запись — о заключении брака между Анжеликой Монтанелли и Александром Форстером.
Она даже вскочила, и только сейчас обратила внимание на то, что за окном почему-то темно.
Воздух стал недвижим и тих. Ни малейшего ветерка, ни птичьего крика. Габриэль выбежала на дорогу и посмотрела на небо.
Гроза уже собралась над долиной Волхарда.
