Олег взял Сашу за плечи, так легко, будто Саша была дырявым полотенцем, и прилепил ее к стене. Саша прежде не видела его лицо так близко, а вблизи оно было еще хуже, совсем ужасным, потому что заслоняло своей пористостью, краснотой, говяжьим жиром, глазами-дырками весь остальной мир. Это было даже хуже, чем пощечина, которую тут же получила Саша. Это было даже хуже, чем бессловесно сползти на пол, пока Олег возвращается дожирать макароны. Это было даже хуже, чем приподнять голову и увидеть, как мать вся спряталась в тарелке, вся поджалась и не собирается ничего делать. Прошло несколько минут, возможно, час или десятилетие, когда Олег заговорил из-за стола.
Иди доедай, а то я брату твоему тарелку на голову надену.
Саша знала, что он и правда может надеть Жене тарелку на голову. Знала, что после этого надевания Женя навсегда останется в тушеночном жире, будет мутнеть под ним всю жизнь макаронным завитком. Женя не выдержит такого, думала Саша. Встала, села за стол. Рядом с ней шевельнулось. Женя вышел из замирания и просто взял в руку вилку. Просто взял и начал есть.
Саша обещала себе никогда не плакать при Олеге. Лучше быть битой, чем уязвимой, оголенной. В глаза будто залили бензин и подожгли, и Саша стала есть еще быстрее, чем раньше, заталкивать в себя макароны. Мерзкие, закатанные в жир, обвалянные в мясных волокнах макароны. Саша глотала их, как таблетки, не разжевывая. Когда на тарелке остался только волокнистый клубок, Саша встала, вымыла за собой посуду и ушла, не сгибаясь, не выбегая, прямо-ровно ушла в их с Женей комнату.
Саша не стала включать свет и просто легла на кровать. Она не включила свет, потому что все-таки заплакала, Саша не плакала уже два года, с того дня, как закрылся санаторий, а теперь была вся мокро-соленая. Сашино лицо чесалось от слез, но она не хотела признавать свои слезы их вытиранием, так что просто ждала, когда все высохнет в темноте, в июньской предливневой жаре. Саша не разрешила включать свет, когда вошел Женя, так что он закрыл за собой дверь и на ощупь дошел до своей кровати. Сел.
– Саша, ты как?
Саша продышалась горлом, через горло, чтобы оно не сжалось, не вздрогнуло, чтобы не испортило ее обычный голос чем-то дрожаще-плаксивым.
– Чего ты макароны эти не ел?
– Не знаю, я представил, что там ползают черви, а потом было как-то странно, я не…
– А когда этот козел меня побил, черви перестали ползать?
– Прости, Саша. Я не видел, что он тебя бьет.
Саша вскочила, ее слезы разлетелись, схлынули с лица.
– Не видел? – Саша кричала. – Как ты, блин, мог не видеть? Ты же рядом сидел!
Открылась дверь, через дверь влез свет и смыл с Саши темноту, тогда Женя увидел, что все ее лицо розовое и мокрое, что глаза меньше обычного. Вошедшая в комнату мать не смотрела на Сашу, просто шикнула, чтобы дети не шумели. Вечно вы нарываетесь, сказала мать. И чего в темноте сидите, сказала мать. Клацнула выключателем, закрыла дверь, растворилась в квартире и снова стала ее призраком. Саша и Женя больше не говорили, Саша накрыла себя одеялом, не переодеваясь в ночнушку, и сделала вид, что уснула. Женя умылся, почистил зубы, надел пижаму, подошел к Саше, постоял над ней, позвал, ничего не услышал, не заметил шевелений и тоже лег в кровать.
Пришло лето, самое начало школьных каникул, и Саша с Женей могли теперь спать долго и никуда не ходить, но у Олега был понедельник, а накануне его разозлили, и мать боялась разозлить его еще больше, так что разбудила детей около шести утра и сказала погулять во дворе, пока Олег собирается, вдруг кто-то из них вклинится собой в Олегово неспешное утро. Вам же будет лучше, сказала мать. Обычно Олег собирался медленно, даже с каким-то удовольствием, долго ел и смотрел телевизор, пил кофе и курил на балконе, Саша думала, что так растягивать утро может только человек, довольный жизнью. Они с Женей вышли на улицу, не почистив зубы, Саша шла впереди, Женя шел за ней. Он хотел бы просто посидеть на лавочке под виноградником, но Саша тащила себя вперед, а Женя был раскромсан виной, так что ничего не говорил Саше. Они пошли в сторону старого города, в сторону Остапки, через другие панельковые дворы. Жене не нравилось ходить туда, удаляться от городского сердца-площади, вокруг которого лепилась вся его жизнь, школа, дом, рынок и даже почти забытый детский сад, а ближе к горе все постепенно дичало, становилось чужим, опасным, и каждую секунду могло случиться что-то, способное уничтожить Женю, убить, искалечить. Но Саша шла, и он следовал за ней. Когда стало совсем липко, зябко, оторванно, неуютно, а чувство вины дожевывало последний Женин кусочек, он спросил Сашу, будет ли она с ним разговаривать.
– Буду, – сказала Саша.
