Мамы уже не было, мама заплакала, забилась, еще когда Сашина голова отпрыгнула от стены и заболталась на шее, мама убежала через входную дверь куда-то на улицу. Женя помнил, что мама и раньше так делала, когда все происходящее становилось для нее слишком пожаристым, так было, когда умер папа и когда у Жени случилась первая большая истерика. Женя не винил маму, он даже успел пожалеть маму, но недолго, потому что почти сразу был вытолкнут Олегом в подъезд, за щелкнувшую изнутри замком дверь. Женя услышал только злодейский Олегов голос, тяжелый-кирпичный-лязгнувший, что им с Сашей надо поговорить наедине; потом, из подъезда, Женя услышал Сашин крик, короткий и умирающий, разрезавший Женин мозг, который после этого остановился.
Мозг Жени и его тело снова запустились и как-то зажили, когда спустя час или меньше дверь в квартиру оказалась уже открытой. Он пропустил открывание двери, он вообще все пропустил и не смог спасти Сашу. Произошло что-то плохое. Произошло худшее из плохого. Все плохое всегда случается.
Женя вошел в прихожую и посмотрел на туалетную дверь. Открыта, свет выключен. Шагнул к их с Сашей комнате. Дверь тоже открыта, комната пуста. Пошел на кухню. Ни Саши, ни Олега. Олега вообще не было в квартире, иначе Женя его бы услышал. Видимо, обогнул тело Жени и вышел из подъезда. Видимо, за мамой.
Женя зашел в большую комнату с большим телевизором, ту, где сначала спали мама и папа, раскладывая каждый вечер диван, ту, где по праздникам вместо дивана раскрывался стол и уставлялся нарядным хрусталем и майонезными блюдами. Сейчас диван был сложен, покрывало на нем помято, в центре дивана, на помятостях, в пружинной вдавленности, сидела Саша, она сидела прямо и ровно, она смотрела на ладони, ладони лежали на коленях, Саша, позвал ее Женя, Саша, снова позвал ее Женя.
Саша подняла голову и посмотрела на Женю, хотя скорее сквозь Женю, протыкая его, Женя никогда не видел такой Саши. Когда умер папа, когда она болела пневмонией, когда нашла папин санаторий закрытым, когда ее впервые побил Олег, когда она обиделась на Женю за его бездействие, когда сбегала из дома и возвращалась под Олеговы кулаки, когда плохо сдала математику, Саша выглядела живой или полуживой, со смотрящими глазами и слышащими ушами, с мышечной силой и способностью говорить. Теперь вместо Саши осталось только тело Саши, бессильные кожа-кости, и когда Женя сел рядом, обнял Сашу, он не почувствовал в ней ничего Сашиного или хотя бы просто человеческого, звериного там тоже не было, даже насекомочного, микроклеточного, ничего.
Тогда Женя понял: Олег с ней что-то сделал, и это было хуже всего, что когда-либо случалось с Сашей.
Следующую неделю, всю неделю до совершеннолетия, Саша вела себя очень тихо, она почти не говорила, мало двигалась и, кажется, не дышала. За неделю Женя услышал от нее, может быть, десять или пятнадцать слов, и в них не было ничего, что рассказало бы о том, что сделалось с Сашей, когда Олег решил поговорить с ней наедине. Саша была покорной, делала все ей приказываемое, а единственный скандал случился в день выпускного, когда Саша надела салатовое платье с рюшами, чтобы получить аттестат с сертификатом, причесалась как положено и сказала маме: «Олег не идет». Когда уже наполовину наряженная, частично нарисовавшая лицо мать начала разбрызгиваться ядом, орать, что Олег – это часть семьи и он будет присутствовать на всех Сашиных важных событиях, слышишь, на всех, Саша дала матери пощечину. Впервые в жизни. Сильно, с холодным лицом. После этого Саша вышла из дома и вернулась через два часа с бумажками и корочками: на выпускной она не осталась. На Сашино вручение аттестатов никто из семьи не пошел. Женя хотел, но мама закрыла его в квартире и снова сбежала.
Первого июля, в тот самый день, когда Саше исполнилось восемнадцать, она проснулась раньше всех, даже раньше матери, собиравшей Олега на работу, даже раньше бабушек, вползавших под виноградник чуть ли не на рассвете, и разбудила Женю. Саша шептала, быстро и тихо, и в ее шепоте было так много слов, больше, чем она сказала за всю неделю или за месяц, и уж точно больше, чем мог вместить в себя Женя. Саша шептала и плакала, плакала и шептала, то Женино утро все было мокрым и шелестящим, хотя в сравнении с другими утрами, поджидавшими Женю в будущем, это было хорошее утро, последнее в жизни Жени утро, когда он ощущал себя собой и верил в то, что будет какая-то жизнь.
Я взяла деньги в тайнике матери, поеду на поезде.
Женя, Женя, прости меня, Женя, мой хороший.
Я буду поступать во все вузы с общежитиями и останусь в Москве.
Женя, я люблю тебя, слышишь, подожди еще немного, всего два года, Женя.
Послушай: я не вернусь сюда, пока они живы. Не вернусь. Я не смогу. Они должны умереть по-настоящему, лечь в гроб.
Женя, я пока не смогу тебя защищать. Тебе придется самому.
Послушай, Женя, самое важное. Я буду звонить каждый день. Ты должен будешь поднять трубку, Женя. Скажи им, что я уехала навсегда.
Я люблю тебя больше всех на свете, Женя.
