Кое-как дошли до площади, Саша снова не стала подходить к Ване, хотя он позвал ее два или три раза, а когда Ваня крикнул, как-то слишком визгливо и непохоже на Ваню, что случилось, Саша крикнула в ответ: «Случилось все, скажу вечером». Сели в маршрутку, доехали до Суворовки. Ворота в психбольничном заборе были открыты, потому что их никогда никто не запирал. Джумбер говорил, что хотел бы вообще убрать забор, пусть горожане гуляют по красивой территории Суворовки. Но никто, кроме пациентов, их родственников и работников больницы, все равно никогда сюда не заходил. Саша и Женя шли по тропинке через сад, Саша шла странно, ставя ноги как-то не туда, и Женя видел, как из ее затылка торчит колтун. Она, наверное, устала, думал Женя, ничего, сейчас отдохнем в редакции.
Женя подошел к пристройке и заметил, что на ее дверь нашлепнулось белое. Запретительная табличка. Точнее, лист бумаги, сунутый в файл. И вот что там было написано: «ВЕТРЯНКА ЗАКРЫТА». Ниже оттягивал цепь амбарный замок. Женя видел спину Саши и ее колтун, спина согнулась и поползла вниз, на корточки, колтун мотнулся и опустился вместе с головой. Женя решил не трогать копию Саши, потому что не знал, чем еще она отличается от настоящей Саши, и просто сел рядом, охранять. Потом Саша встала и быстро, но так же странно ступая, пошла к главному корпусу, Женя, конечно, последовал за ней. На больничной территории было слишком пусто и тихо, ни одного пациента с тяпкой, ни одной медсестры. Двери главного корпуса заперты. Никаких психологов, врачей. Никого и ничего. Воскресенье. Саша и Женя обошли здание, Саша позаглядывала в окна, и после этого они вернулись к пристройке. Белой бумажки на двери уже не было. На ступеньках сидели Таня, Даша и Аня. Когда они увидели Сашу, то все вместе, втроем, встали и начали всматриваться в нее. Видимо, тоже не узнавали и посчитали копией.
Господи, Саша, что с тобой.
Что случилось, скажи.
Даша подошла к Саше и приобняла ее. Пойдем к сторожу, Саш. Пойдем-пойдем. Попросим ключи, вдруг даст. Саша сдвинулась с места, подталкиваемая Дашей, Женя пошел за ними. В боку главного корпуса была маленькая дырка, черная дверь, за которой сбегала вниз запасная лестница, и там, в цоколе, по очереди жили сторожа, работавшие десять дней подряд и потом сменявшие друг друга. Дядь Мить, постучалась Даша, дядь Мить, откройте. О, Даха, здорово, сказал сторож, а это что за делегация. А у нас по ошибке пристройку закрыли, дайте ключи, пожалуйста. Да не вопрос, Дах, сейчас найду, там у вас дверь, что ли, сломалась, что амбарный замок повесили. Ага, видимо, сломалась, а вы знаете, какой именно замок. Да он у нас один, Дах. Мы с дядей Митей в его смены кофе пьем и курим, сказала Даша, да, дядь Мить. Так и есть, но лучше бы ты нашла парня помоложе, засмеялся сторож. Дах, слушай, я тут к даме сердца хочу сгонять, вы же ненадолго. Ой, надолго, наверное, а что. А если пописать захотите или, там, покакить, что тогда. Ну, вы дайте нам ключи от главного корпуса тоже, мы все вернем. Держи, Дах, но отвечаешь головой.
Саша не чувствовала своего тела, ног, лица, волос, пальцев, если бы ее ударили, она могла бы этого не заметить, если бы она сломала ногу, то пошла бы дальше. Теперь она видела, как ключи уплыли к Даше от тощего мужика, про такого ее мать сказала бы «забулдыга», и чего это я вспомнила про мать, она сгнила минимум на треть, она не жива и не должна жить в памяти, ее нигде не должно быть, о, Астроном тоже здесь. Даша открыла пристройку, взяла амбарный замок и положила его на стол, а лучше бы бросила в траву, пусть бы там ржавел, как могильная мать, и когда они все расселись, Женя, Астроном, Таня, Даша и Аня, то Саша поняла, что от нее чего-то ждут. Но у нее ничего не было, кроме черного, которым теперь отапливался весь организм, да так сильно, что сердце все время хотело выскочить.
Потом Аня спросила, почему на пристройке висела такая табличка, и из Саши вылилось, само по себе, бесконтрольно, что Джумбер оказался диктатором, он не считает пациентов за людей, он ей сам об этом сказал, а еще, говорила Саша, Джумбер их все время, кругом, постоянно обманывал, а теперь он узнал про митинг, про перезапуск, про все узнал и хочет их закрыть. Нам надо что-то сделать, надо что-то сделать, говорила Саша и ходила, ходила, ходила по студии, лишь бы расход ее топлива не уменьшался, потому что если он уменьшится, то все может взорваться, вместе с сердцем, мозгом, мышцами. Надо, да, сказала Аня, я согласна. Конечно сделаем, конечно, сказала Даша. Саша чувствовала, как ее черное сливается с общечерным, как тревога скачет от одного к другому, как скрещивается с ожиданием большой потери, как у них рождается уродливый ребенок-страх, липкий и орущий, натекающий на всех.
а что мы можем сделать? поговорить с ним? пообещать, что больше так не будем? а как не будем?
он уже нас закрыл. он уже меня прогнал. мне никогда не разрешат заниматься «Ветрянкой». и находиться внутри больницы.
можно собираться вне больницы. у нас дома. или где-то еще, где скажете.
