Идти по холму, затем по старому городу, по разрушенному бульвару, чтобы попасть к трассе, пока было нельзя, Женя бы не осилил. Поэтому Саша вызвала такси, такси обещало приехать. Ну надо же, а я думала, в нашем хуторе совсем глухо. У нас везде глухо, засмеялась операторша и сказала ожидать. Ожидали почти двадцать минут. Сели. Саша поместила себя на заднее сиденье, рядом с Женей. Она не хотела заглядывать ему в лицо, замерять пульс, то есть проявлять чрезмерную заботу, ведь она не знала, как Женя этой заботой распорядится. Саша просто села очень близко, чтобы просто чувствовать его плечо своим, просто отмечать, что происходит с его телом. Когда машина пересекла трассу и въехала в Южный Ветер, Женино плечо опало, мышцы из пружинистых стали тряпочными, а когда автомобиль затарахтел по дороге, идущей от площади к Суворовке, Женя наконец уложил спину в сиденье и раскинул ноги. Саша отлепилась от него и стала смотреть в окно, на поля, винно-водочный завод, речку, становившуюся вонючкой, и сады, распирающие психбольничный забор.
Саше даже не пришлось заходить в здание, Женя сам пошел в изостудию, ни разу не повернувшись к Саше. Она подождала у входа десять минут. Не спустился, значит, все хорошо, рисует.
Саша вышла к дороге, и возле нее остановилась маршрутка. Доехала до площади. Душный морок, послеливневые испарения липли к Саше, ко всем живым созданиям, маршруткам, ларькам. Она дошла до подтополевой тени и открыла в телефоне карту. Коммуналка совсем близко, шесть минут пешком, вонючая общага, одна из тех, что даже хуже ее панельки и других панелек. Саша никогда не заходила в общажные подъезды, хотя пару раз ее звали туда выпить, когда Саша еще была подростком, но даже в плохие, самые плохие подростковые дни она брезговала. Теперь это была ее работа, работа, которую надо сделать.
Общага оказалась пятиэтажной, сколоченной непонятно из чего и будто бы полностью обоссанной, от фундамента до крыши.
Саша вернулась к дороге, чтобы зайти в то, что называется минимаркетом, купила влажные салфетки. Одну пачку, пожалуйста. Нет, две пачки. Спасибо.
Снова подошла к общаге. Зашла в подъезд. Кстати, вымыт, буквально сегодня утром, ладно, не так уж плохо. Хозяйка комнаты («самая просторная, свежий ремонт, диван оставим, у нас и тараканов нет, но продать никак не можем, поэтому обратились к вам») была даже не алкашкой. Обычная тетка в обычных брюках со стрелочками, в отглаженной блузе, а не в цветастом халате. Саша поняла, что хозяйка принарядилась к ее приходу. Но, конечно, отказалась от чая. И от кофе.
Почему продаете? Желаемая цена? Скажите мне, какие есть проблемы с проживанием, только честно, это не для клиентов. Не хотите немного снизить цену? Хорошо, попробуем так. Давайте посмотрим документы? Спасибо. Вот это я заберу, сделаю копию и верну.
Женский крик. Или детский. Или женский. Или и то и другое. Что-то бьется, мужик орет, пьяно, зверино. «Это у вас что?» – спрашивает Саша. «Это у нас проблема с проживанием», – говорит хозяйка. «Ладно, мы все обсудили, я вам завтра позвоню», – отвечает Саша, сует документы в рюкзак, слишком поспешно, хозяйке не нравится, выскакивает в коммунальный коридор и почти влетает в дверь, которая почти влетает в Сашу. Из дверного проема выблевываются все эти страшные звуки, а вместе с ними – женщина, худая, молодая, рыдающая, шлепается в стену, сползает, садится на пол, к ней подбегает ребенок, мальчишка, Ваня, квасной Ваня, продающий Саше квас, он наваливается на женщину, наверное, она его мать, как будто хочет растянуться, стать огромным, чтобы накрыть ее всю.
Все происходит очень быстро, слишком быстро, все плохое всегда случается быстро, и Саша в плохом становится быстрой, она уже стоит над Ваней, женщиной, которая, скорее всего, его мать, она хватает Ваню за руку.
Другой рукой Саша выстреливает вперед, рука приклеивается к липкой, волосатой груди зверя мужского пола, пьяного зверя, который ревел своим пьяным звериным голосом. Яростный, тупой, ничего не понимающий зверь, которого Саша уже ненавидит, ненавидит как только может, потому что этот зверь – часть множества из таких же зверей, Саша презирает все их племя, потому что знает его очень хорошо. Сейчас между зверем мужского пола и кучкой из двух женщин и ребенка только одна Сашина рука, тонкая, могущая хрустнуть, как леденец.
У меня в сумке пистолет, я выстрелю тебе в глаз, и тогда ты сдохнешь, говорит Саша.
Зверь мужского пола сжимается, его шерсть ложится обратно, приглаживается, когти втягиваются в лапы, он поджимает хвост, не боится, нет, совсем не боится, но теряется перед новым, проникшим в его логово, а значит, потенциально опасным, поэтому на всякий случай отходит, затекает обратно в нору, закрывает за собой дверь.
