Саша и Женя проснулись, потому что кричала мама. Не на них, не в них, не на папу, в никуда. Она кричала, потому что от нее оторвалась половина жизни. Оторвалась навсегда. Мама кричала, что папу сбила машина на трассе. Мама кричала, что папа умер.
Саша сидела в плетеном кресле, которое купила специально для сидения на веранде, оно впечатывалось в ее бедра веточными переплетениями, выдавливало на коже узор, но Саша пока этого не чувствовала, потому что смотрела в световое пятно. Вокруг пятна было совсем темно: тучи-шпионы, черные и густые, навалились на город и пригороды, на горы и леса, они сожрали луну и звезды, а теперь подмигивали земле своим электричеством, издеваясь над землей, которую вот-вот начнут топить. Световое пятно выливалось из придомового фонаря, куда Саша накануне вкрутила лампочку. Она не чувствовала, как кожа становится болезненно-узорчатой, не замечала, как с неба начало брызгать. Она вся собралась в одной точке, в точке на границе света и темноты, и этой точкой была миска с вареной курицей.
Женя смотрел на Сашу через окно, точнее, вывалив из него голову и плечи. Когда Женя понял, что Саша его не замечает, он вышел и положил руку на Сашино плечо. Саша выдернулась из своего сосредоточения, посмотрела на Женю и сказала: «Согласна, она уже не придет». Встала, подошла к низкому заборчику из деревяшек, отворила дверцу, забрала миску и унесла в дом, чтобы поставить в холодильник и вынести завтра.
Утро пришло свежим, синенебым, чуть ветреным, цветочным и ягодным, но Саше было трудно замечать всю приятность этого утра. Внутри нее сбились в колючий ком плохие, дурацкие, противные чувства, предчувствия, мысли. Что теперь будет с Женей, сильно ли я навредила Игорю или справится, что будет со мной, ненавидят ли меня теперь авторы, как мне теперь все обустроить, получится ли отхватить от нашей с Женей жизни кусок себе, как работать, если он не пристроен, обиделся ли Джумбер, но главное, что теперь будет с Женей?
А еще шатался стол, купленный для веранды. Горка из черешни, которую Саша выложила на красивой тарелке, все время разваливалась, ягоды укатывались на стол, потом на верандовый пол, некоторые из них, которые Саша не успевала отлавливать, упрыгивали в траву. Женя теперь ел на веранде, сам, ложкой, свои обычные хлопья. Снова качнулось – и на столе молочная лужа. Еще раз – о пол стукнулся нож. Саша выдернула из салфетницы все салфетки и сунула под ножку. Стало лучше, но не идеально.
Женя, у меня сегодня встреча с клиентом, тебе придется идти со мной.
Женя нахмурился, он не согласен.
Милый, радио сейчас не будет, а одну ты меня не пускаешь. Тебе придется идти со мной.
Женя мотнул головой, он все еще не согласен (но мотнул головой, то есть сказал «нет», эта способность сказать «нет» не ушла, слава богу).
Что же мне делать, Женя?
Женя не доел хлопья, положил ложку в тарелку, встал и понес посуду на кухню. Саша смутилась, забарахталась в новых сомнениях (это он мне назло? или ему вдруг стало лучше? а вдруг ему становится лучше, когда он злой?) и пошла за Женей.
Жень. Нам нужны деньги, ты мне должен помочь.
Женя взглянул на Сашу, в Сашу, ничего не сказал ей лицом и пошел в свою комнату. Саша подсмотрела: он встал у стопки одежды, сложенной Сашей в правильном порядке, и снял с себя футболку. Значит, пойдет, подумала Саша.
Женины переодевания длились долго, поэтому Саша налила себе еще кофе и села в плетеное кресло для веранды. Стол опять качнулся, не так сильно, но уже сильнее, чем когда Женя встал и понес посуду, наверное, салфетки спрессовались, и теперь рядом с молочной лужей появился кофейный плевок. Задрожал телефон. Саша посмотрела на экран. Незнакомый номер.
Саша взяла трубку. Оказалось, это был Леша. Ничего себе, Леша, подумала Саша и сразу же удивилась этому «ничего себе». Он звонил не по делу, совсем просто так, Леша расспросил ребят о том, что случилось, и все равно позвонил, чтобы поддержать Сашу, хотя она, очевидно, не заслуживала поддержки. Все мы обычные люди, все иногда срываемся, и у меня бывало, сказал Леша, и с пациентами тоже, однажды я вообще швырнул мольберт через всю студию.
– Спасибо, конечно, но кому теперь от этого легче.
– Собери, может, ребят, и вы вместе придумаете что-то новое?
– Они не придут.
– Если извинишься, прибегут.
Саша ничего не ответила. В трубке молчание. За трубкой – тоже. Потом Леша сказал:
– Я еще заметил, что Женя стал брать не только простые карандаши, но и краски. Это важно, Саш, большое изменение. Я думаю, это надо поисследовать вместе с психотерапевтом.
Леша предложил что-то невозможное, что-то из прошлой, убитой и закопанной жизни, но Саша не разозлилась, ей стало грустно.
– Леш, его теперь вряд ли пустят даже к тебе в кружок.
– Я вижу перемены в его состоянии, и не только я. Подумай.
Попрощались. На веранде, оказывается, стоял одетый Женя. Вроде бы злой, или так просто казалось Саше: она еще утром решила, что Женя на нее злится.
