Саша никогда не оборачивалась на стеклянного монстра, недавно построенного, в животе которого ее одноклассники заменяли школьные часы на часы с картошкой фри. Она шла сразу наверх, не сворачивая в свой панельковый двор, не рассматривая кирпичные постройки и недостройки, не заглядывая за низкие заборы, прикрывающие треснутые фундаменты саманных домиков. Саша шла через старый город, хороший город, единственный город, который она тогда признавала. Сначала она сидела на третьей ступени каскадной лестницы и вытряхивала из себя тошноту, потом она сидела на шестнадцатой ступени каскадной лестницы и выталкивала из головы боль, потом Саша сидела на бортике маленького фонтана и оценивала, может ли идти дальше, к важному пункту, но не главному, и если могла, то приходила к санаторию, последнему пока еще работающему, кое-как проглатывающему несколько небогатых отдыхающих семей за лето. Здрасте, дядь Толик, можно внутрь? Заходи, Санька, как мама? Нормально, спасибо, что пустили. Каждый раз, встречаясь с папиным напарником, Саша пыталась представить, как выглядел бы сейчас папа: так же, как дядя Толик, или получше? была бы у него лысина? носил бы он усы? Редко дядя Толик говорил что-нибудь о папе, например когда вел Сашу задворками мимо какого-нибудь дерева и вспоминал, мол, его сажал твой батька, или когда пускал Сашу в санаторный сад и говорил: твой батька тоже любил тут сидеть. Саша набрасывалась на слова дяди Толика о папе, ловила их, крепко держала и хранила в себе.
Потом Саша покидала санаторий, чаще всего не прощаясь, пока дядя Толик совершал какие-то свои обходы, и шла дальше, наверх, к горе, к ее самому подножию, зеленым складкам, перине, которой она себя укутала, чтобы не так задувало в каменные раны. Выше, над ними, был утес, еще не дедушкин нос, к дедушкиному носу надо было карабкаться-царапаться, пока не стемнеет. Саша ходила туда на выходных, если не сильно наваливалась мать или если мать наваливалась так сильно, что выдавливала из своего существования Сашу, и тогда у Саши был подарочный выходной, выходной-сюрприз, выходной-побег. А когда Сашино лето наконец шагнуло вперед и покатилось, она стала ходить к дедушкиному носу каждый день, в который мать была на работе, потому что никто не следил за ней, никто не интересовался, где она бродит, а Женя все чаще оставался дома, рисуя или читая, он к своим двенадцати годам совсем разлюбил улицу.
Даже к первому, низенькому утесу, а тем более к дедушкиному носу, нужно было идти почти вертикально, ползти, сползать, скользить по съезжающим камням, про которые говорили, что когда-то на этой сыпухе дети сломали себе позвоночники. Иногда Сашиному телу, ее ногам, животу, спине и шее становилось трудно, и тогда ее голове становилось легко и воздушно, и тогда ее голова улетала от тела, и телу было идти еще труднее. В такие моменты Саша вспоминала стишок, старый детский стишок, непонятно с кем и когда заученный, но вцепившийся в память:
Сашина нога поднимается, становится на камень, камень танцует, Сашина нога выбирает другой камень, он не танцует, и на ногу переваливается все Сашино непослушное, уставшее тело.
Сашина рука хватается за ветку, дергает ее, проверяет, ветка корявая, с колючками, но крепкая, Сашино тело подтягивается за рукой, под ветку.
Сашино тело влезает на большой, недвижимый, нетанцующий камень, на древний камень, невозмутимый, Сашино тело садится и дышит, отдыхает, Сашина голова летит, она свободна, внутри нее свет.
Сашины ноги, руки, мышцы, кровь и кости сжимаются, напрягаются, они становятся цельным телом, идущим телом, карабкающимся и сильным, с головой-шариком на веревочке.
Теперь и Сашино тело, ее ноги, руки, кровь и мышцы пусты и со светом внутри, тело летит над камнями и колючим боярышником, над острой травой, Сашино тело не чувствует ничего плохого, ничего хорошего тоже, оно спокойно, покойно.
