В школе было пыльно, мусорно, рыбно-котлетно, людно, муторно и уже не так легко, как раньше. Некоторые учителя видели Сашину бледность, бумажность, малосильность и жалели ее, говорили даже про санаторий, который должна выбить для Саши ее мама, а некоторые будто бы ничего не видели, точнее, видели на Сашином месте что-то неопознанное и жалкое, что-то, что лучше пока не трогать. Саша плохо слышала рассказываемое на уроках, и, хотя она продолжала читать учебники, многое из школьного росло над ней все выше и выше, все недосягаемее. При этом в Саше почти не было жизни, чтобы переживать из-за собственного отупения. В те октябрьские дни Саша была практически завершенной, практически шагнувшей в точку, где она должна была стать собой.
Дома становилось все шумнее, там каждый вечер взрывались мать или Женя, чаще всего друг за другом. Например, мать была недовольна чем-то в Жене, спрессовывала свое недовольство кирпичами и бросалась ими в него. Сначала Женя терпел, но когда кирпичей становилось слишком много, они набивались в Женю, как в строительный мешок, и тогда его разрывало изнутри – случалось то, что в их семье называлось истерикой, когда выкрикивалось все злое и тревожное, звуками, не обточенными до слов. Могло быть и наоборот, когда в Жене сначала дребезжало, потом тряслось и только после этого выкрикивалось, и все это попадало в мать, всегда напряженную и готовую лопнуть. Она не терпела Жениных истерик, боялась их и пыталась отменить прямо в моменте, прямо здесь, сейчас, пусть уходят, перестань орать, возьми себя в руки, чего ты рыдаешь, успокойся, успокойся, успокойся!
К концу октября, когда Саше было еще плохо и слабо, Женя раз в неделю стал ходить с матерью в Суворовку, потому что через школьную медкомиссию мать получила направление, после чего Женя получил диагноз, и вместе они получили давящую необходимость бывать в психушке. Тогда же Саша начала оседать после уроков в библиотеках, школьной и городской. Она ничего не знала про Женю, не знала, как называется то, что в нем бурлит: мать огрызалась и у нее нельзя было спрашивать о таком, а Жене просто ничего не говорили, и Саша стала искать в книгах. Она быстро поняла: там, куда ей можно, нужных книг нет, а есть только популярные книги по психологии, они совсем не о том, они про чьи-то надежды и страхи, а не про то, что вырывает из людей куски. Для того чтобы найти нужное, Саше требовался ориентир, какая-то точка, из которой можно было к этому нужному подпрыгнуть. Поэтому однажды Саша спросила Женю, что он чувствует, когда приходит то, с чем он не может справиться.
– Становится стыдно и страшно, – ответил Женя.
– Как будто, знаешь, Саш, вот есть змеи, ядовитые, они внутри, сначала в змеиных яйцах, потом вылупляются, – ответил Женя.
– Я это чувствую, как они лезут, и мне становится еще страшнее, особенно если мама… становится стыдно, страшно, – ответил Женя.
– Эти змеи начинают кусаться, как будто по-настоящему, но мне не то чтобы больно, мне… Саш… страшно, стыдно, – ответил Женя.
– С-с-с-с-с… ст-ст-ст… – Женя пытался еще что-то ответить.
Женя замолчал. Он стал булькать и дергаться, как больная собака. Он смотрел на Сашу так, будто его кто-то душит и Саша должна этого кого-то убрать. Она села рядом и обняла Женю. Женя заплакал, без истерики, слезы просто потекли, щеки просто стали мокрыми. Саша поняла, что все слова, которые были у Жени, застряли в его горле. И что даже этих слов, могущих что-то описать, было совсем, совсем немного.
В начале ноября перед школьниками запрыгали долгие выходные, а перед Сашей – домашнее сидение за уроками, «наверстывание упущенного» и «закрашивание пробелов». Тогда же в Саше зашебуршало оживание после долгой болезни, запрыгали маленькие, пока немногочисленные силы, и она сразу же пошла наверх, в старый город, где не была уже три месяца, по которому скучала так сильно, что, приблизившись к лесополосе, почувствовала, как желудок скручивается в жгут. Саша понимала, что не дойдет до утеса, и останавливалась, чтобы посидеть на каскадовых ступеньках, шесть или семь раз вместо обычных двух.
Когда Саша пришла к санаторию, папиному санаторию, последнему санаторию, единственному неотказавшему органу старого города, к ней не вышел дядя Толик. И напарник, которому дядя Толик когда-то представил Сашу, тоже не вышел. На воротах – главных и для сотрудников – висели цепи и замки. На входной двери – табличка с надписью: «САНАТОРИЙ ЗАКРЫТ».
Никто не предупреждал. Твари. Суки. Не сейчас. Почему. Дядя Толик. Папа. Где вы все. Где.
