После того как Бунин последний раз в своей жизни вышел в гостиную, ему был сделан анализ крови, который очень испугал Веру Николаевну. «50 процентов гемоглобина и 2 600 000 красных шариков».
От переливания крови Бунин категорически отказался. «Не хочу чужой крови». Еще, видимо, один страх – сродный страху послесмертной змеи.
Да и от лекарств отказался. И ел очень мало.
Ему ежедневно впрыскивали эпатроль и камфору, уговаривали есть и лечиться. И если с лекарствами он последнюю неделю более или менее смирился – стал их принимать, то ел все равно чуть-чуть.
Почему-то тут сразу не к месту вспоминаешь его лучший рассказ «Чистый понедельник». Где героиня, которой и автор, и рассказчик, и герой явно любуются, любит сладко поесть.
Похоже было на то, что ей ничто не нужно: ни цветы, ни книги, ни обеды, ни театры, ни ужины за городом, хотя все-таки цветы были у нее любимые и нелюбимые, все книги, какие я ей привозил, она всегда прочитывала, шоколаду съедала за день целую коробку, за обедами и ужинами ела не меньше меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане, иногда говорила: «Не понимаю, как это не надоест людям всю жизнь, каждый день обедать, ужинать», – но сама и обедала и ужинала с московским пониманием дела.
Но вот теперь и автору, и рассказчику давно не до еды, хотя ему готовят, стараются сделать все, что он раньше любил.
А что, кстати, он любил?
Например, ветчину. Возможно, ее ему и покупали в парижской лавке – вероятно, даже «со слезой». Одна из воспоминательниц говорила: он ел когда-то в обязательном порядке ветчину каждый день.
С ветчиной у Бунина сложные отношения и счеты. Еще до войны доктор однажды предписал ему есть ветчину за утренним завтраком. Прислугу Бунины никогда не держали, и Вера Николаевна, чтобы не ходить с раннего утра за ветчиной, решила покупать ее с вечера. Но Бунин просыпался ночью, шел на кухню и съедал ветчину. Так продолжалось с неделю, Вера Николаевна стала прятать ветчину в самые неожиданные места – то в кастрюле, то в книжном шкафу. Но Бунин постоянно находил ее и съедал. Как-то ей все же удалось спрятать ее так, что он не мог ее найти. Но толку из этого не получилось. Бунин разбудил Веру Николаевну среди ночи: «Вера, где ветчина? Черт знает что такое! Полтора часа ищу», – и Вера Николаевна, вскочив с постели, достала ветчину из укромного места за рамой картины и безропотно отдала ее Бунину.
Наверное, еще варила суп или делала какой-нибудь легкий гарнир. То же пюре.
Но приближающаяся смерть отнимает у тебя не только комнаты, но и ветчину. Есть не хочется. «Мы тени, тени, мы только бабочки и зверьки, сложенные ладонями двух рук между обоями и лампой. И эти бабочки и зверьки не едят».
Какое было бы счастье для Веры Николаевны, если бы Бунин вдруг встал и стал искать запрятанную в укромном месте вечернюю заначку.
И ведь писал Т. Алдановой в 1946-м:
