Я сунул ему рубль – он сокрушенно вздохнул и пропустил. Но только я вошел во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом, длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или сестер, – уж не знаю, кто были они и куда шли. Я почему-то очень внимательно смотрел на них. И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня… Что она могла видеть в темноте, как могла она почувствовать мое присутствие? Я повернулся и тихо вышел из ворот.
В «Жизни Арсеньева» герой часто оказывается в ситуациях, когда неспособен понять, реальность это сейчас перед ним или сновидение. Иногда даже силится проснуться.
И я закрывал глаза и смутно чувствовал: всё сон, непонятный сон! И город, который где-то там, за далекими полями, и в котором мне быть не миновать, и мое будущее в нем, и мое прошлое в Каменке, и этот светлый предосенний день, уже склоняющийся к вечеру, и я сам, мои мысли, мечты, чувства – всё сон!
Вот, наверное, и сейчас Бунин хочет спать.
Он тут как Маргарита из скорей всего им нелюбимого Булгакова. Принимает бесконечную череду гостей, вывалившихся из «камина» входной двери. Они кланяются, садятся на несколько минут, целуют в символическом смысле его уставшее колено: колено распухло, но никто не оботрет его губкой с чем-то душистым. (Только сейчас подумал: эта губка – как губка наоборот. Христу подносили на кресте губку с уксусом, чтоб продлить страдания; Маргарите, хозяйке бала у Сатаны, – губку с чем-то душистым, чтоб унять саднящую кожу на коленной чашечке.)
Сидит старый, восьмидесятилетний человек, чувствует слабость. Возможно, хочет спать. Но всем улыбается, только руку никому не дает.
А может, я и не прав.
Через два года он напишет одной своей корреспондентке: «…Я с полным правом и, надеюсь, навсегда занял одно из первых мест не только в русской, но и во всемирной литературе».
Вероятно, и в этот безумный день чествования тоже так себя ощущал, что-то похожее, наверное, чувствовал.
У Александра Бабореко в его замечательной книге «Бунин. Жизнеописание» есть параллель с уже упомянутой Ахматовой «Худой травой» Бунина. Герой этого рассказа крестьянин Аверкий не испытывает страха смерти, потому что живет воспоминаниями о любви и счастье.
Потом Бабореко перекинет мостик уже к итальянской классике:
Бунин говорил о своем сходстве с Аверкием. Он развивает идею о мудрости жизни, – как эта идея выразилась в «Худой траве», – в рассказе о Петрарке «Прекраснейшая солнца». Лаура говорит: «…Не плачь обо мне, ибо дни мои через смерть стали вечны; в горнем свете навсегда раскрылись мои вежды, что, казалось, навсегда смежились на смертном моем ложе», «…Смерть для души высокой есть лишь исход из темницы ‹…› она устрашает лишь тех, кои все счастье свое полагают в бедном земном мире».
Цветаева много писала об этом. Но, как мы понимаем, тоже была бесконечна далека Бунину.
Споря с одним из критиков, Бунин записывает в дневнике, еще давно, еще в двадцатых годах:
