Я вспоминаю каждое мгновение моей жизни: сладкого детства, радостной молодости, трудового мужества – и оплакиваю их. Вы говорите о могиле, – и руки мои холодеют от страха. Прошу вас: не утешайте меня, ибо утешение лишает мужества. Прошу вас: не напоминайте мне о теле, ибо оно сгниет. Не лучше ли иначе думать? И стоянку, долину, защищенную от ветров, где провел человек хотя бы один день, покидает он с сожалением; но он должен идти, если идти необходимо. Говоря со страхом о могиле, не говорим ли мы словами древних, знавших тело и не знавших бога и бессмертия душ? Страшно величие дел божиих. Не принимаем ли мы этот страх за страх смерти? Чаще говорите себе: час ее не так страшен, как мы думаем. Иначе не мог бы существовать ни мир, ни человек.
Но кажется, Бунин совсем не этот библейский пророк.
…А еще раньше – когда Бунин вернется после операции на предстательной железе из больницы, в 1950 году, 20 сентября, – он будет похож на голодающего индуса. Такой слабый и худой.
Надо же, как вьются эти сравнения: библейский пророк, голодающий индус, которому, вероятно, должны быть доступны медитация и – чем Будда не шутит – даже левитация. Но это всё не к Ивану Алексеевичу. Тем он нам и дорог. Он, как и мы, мучается той же тоской, боится того же, чего все боятся, не держит удар.
Только если на людях.
«Мы надеемся, – Вера Николаевна Муромцева-Бунина пишет 2 октября 1950 года Логиновой-Муравьевой, – что Князь окрепнет ко дню своего восьмидесятилетия, которое будет ровно через три недели, то есть 23 октября».
И Князь окреп. По крайней мере внешне.
Он, правда, не любил никогда свои дни рождения, не хотел отмечать, говорил, что эти дни как все другие – вполне обычные.
Просто подводил итог: «Вот и еще один год миновал».
В общем, сил на публичные чествования у Бунина не было, праздновали восемьдесят лет на дому.
«Праздник своей старости» Бунин проводит 23 октября 1950 года в халате. Посетителей было много: люди шли как на поклон. Кто-то подсчитал – было примерно человек двести.
Первое, что видели визитеры, – это плакат «Рукопожатия запрещены врачом».
«Что слава? – Яркая заплата на ветхом рубище певца». Тут Пушкин промахнулся: слава – это халат, в котором ты можешь позволить себе встречать двести человек. Понятно, что халат был не как у наших бабушек, не байковый, но все равно. Мог себе позволить такой жест.
Нобелевская премия, когда-то полученная, это все-таки всегда Нобелевская премия. В дом приходят не только почтительные посетители, но туда еще идут пачками телеграммы. Юбилей маэстро широко освещен и в прессе.
Писатель Алданов пишет в «The New York Times» уважительную статью. Франсуа Мориак присылает личное письмо, где говорит о восхищении личностью Бунина и его жестокой судьбе. Андре Жид в открытом письме в «Фигаро» обращается к Ивану Бунину от имени Франции: «восхищаюсь», «собрат», «глубокая симпатия к вашему творчеству», «и наконец лично к вам, когда наши дороги пересеклись».
Интересно, что чувствует русский, похожий на исхудавшего индуса, которому врачи запретили даже рукопожатия? Усталость, смешанную с благодарностью? Равнодушие? Желание спать?
Жизнь, протекающая, как сон, – не самый редкий мотив в прозе Бунина. «Солнечный удар» – это по большому счету рассказ о сне, который скоро закончится. «Чистый понедельник» и заканчивается почти сном: мы не уверены, что герой в череде послушниц видит именно лицо своей бывшей возлюбленной.
