И вот он открывает тумбочку под зеркалом, а оттуда чуть кислый запах старинных духов (они всегда пахнут печалью) и какие-то синие гербовые бумаги – он их вынимает и потом аккуратно складывает обратно, на полированную полочку тумбы с таким смешным для современного уха названием: «туалет».
Бумаги ему запретили рвать или пачкать, они покрыты строками крупных, непонятных ребенку завитушек – но он готов не рвать и не пачкать: «Радостно уже одно то, что обладаешь ими, что их много и что можно раскладывать их в тумбе, которая отныне будет твоею».
«Будет твоею» – это значит, что туда можно будет что-то еще складывать. Складывать – это и значить иметь, владеть тем, что стало твоим, даже если это не твое вовсе, как потом будет: всё временное, всё, налетит ветер – и не удержишь. Но тут всё пока солидно, всё тяжелит детскую руку: чтобы было что укладывать, подарили большую кипу синих бумаг с красивыми двуглавыми птицами (павлинами? Жар-птицами? Орлами? Но почему у них всех по две головы? Может, они все птенцы Змея-Горыныча?). Потом накопится еще многое, вроде всяких граненых пузырьков и красивых коробочек.
Но все кончается на этом свете, кроме странной печали. И вот она приходит: все разложено, бумаги несколько раз перетасованы, порядок строго обдуман, и надо затворить тумбу – и заняться чем-то другим.
Но чем?
Ребенок поднимется с пола, стоит и осматривается. Слишком пусто в этой простой деревенской комнате, только стулья да большая кровать. А еще огромное августо́вское солнце (ударение на третий слог) по диагонали геометрически расписывает трапециями некрашеный пол.
Подойди, ребенок, к окну. Почувствуй это тепло. Рассмотри паутину в верхнем углу окна. Там паук – ребенок его боится. Но паутина не дрогнет – и светится.
И вдруг муха. Глупая муха. И вот «пуак» (ребенок произносит это слово именно так) бежит на своих тонких ножках по трепещущей паутине.
Почему-то ребенку сладко следить за гибелью мухи.
Нечаянно взгляд маленького Вани (это же он?) падает на зеркало.
