Это мать или дворовые рассказывают маленькому Ване «Аленький цветочек» – наверное, своими словами, на свой лад.
А он думает про поле, про мужицкие избы, к которым ходил днем, о том, как иногда стерег с детьми давно уже бывших крепостных скотину.
«Аленький цветочек» идет своим чередом, рассказывает о чудесах, о верности, о людской зависти. А Ванечка вспоминает, что сегодня говорил ему его воспитатель, престранный человек, «сын предводителя дворянства, учившийся в Лазаревском институте восточных языков, одно время бывший преподавателем в Осташкове, Тамбове и Кирсанове, но затем спившийся, порвавший все связи родственные и общественные и превратившийся в скитальца по деревням и усадьбам».
Тот тоже часто ему рассказывает свои бесконечные «сказки», верь в них, не верь, непонятно. Этот сын предводителя дворянства много чего видел сам, пока бродил по свету, да и без всяких скитаний может много чего рассказать: владеет тремя языками, неплохо начитан. Но что самое удивительное, он неожиданно привязывается ко всем этим сперва чужим людям и вызывает к себе обратную горячую любовь.
Он мгновенно выучил маленького Бунина чтению, причем по «Одиссее» Гомера, очень занимает его своими рассказами «то о медвежьих осташковских лесах, то о Дон Кихоте» (а мальчик, как все мальчики, бредит рыцарством, как же тут без Дон Кихота), но главное, бередит воображение ребенка даже не совсем иногда понятными, но такими важными и волнующими разговорами о жизни, о людях.
Он такая Феклуша из «Грозы» Островского, только с другим знаком: Феклуша темная, глупая, а воспитатель Ванечки – как очарованный странник, говорящий сразу на четырех языках.
А еще он играет на скрипке. Можно себе представить этот сильный и тонкий звук, перелив, тоску и радость. Рисует акварелью. (Куда он сгинул потом? Этот неназванный, а стало быть, безымянный для нас странный человек? Ушел потом от приютивших его людей дальше – по деревням и усадьбам? Заснул где-то под зимним забором, набравшись водки в каком-нибудь кабаке? Умер, как приживал, своей смертью когда-то потом, когда молодой Иван Алексеевич уже уехал?)
Неназванный воспитатель играет, потом пишет красками, а с ним и маленький Бунин иногда по целым дням не разгибается, тоже что-то рисует акварелью, «до тошноты насасываясь с кисточки водой, смешанной с красками», зато и запоминает на всю жизнь «то несказанное счастье, которое принес [ему] первый коробок этих красок: на мечте стать художником, на разглядывании неба, земли, освещения у [него] было довольно долгое помешательство».
Забавно, но именно безымянный воспитатель из автобиографической справки, написанной Буниным (на самом деле он никакой не безымянный: он Николай Осипович Ромашков, но в той справке Иван Алексеевич его почему-то никак не называет, а мне нравится эта игра, перетекание из неназванного в названное), и был тем двигателем, который вдруг заставил маленького Ваню писать.
Ромашков (какая цветочная фамилия: Васильков, Цветков, Левкоев) писал «сатирические вирши на злобы дня».
…и вот написал стихотворение и я, но совсем не злободневное, а о каких-то духах в горной долине, в лунную полночь. Мне было тогда лет восемь, но я до сих пор так ясно помню эту долину, точно вчера видел ее наяву. Вообще я много представлял себе тогда чрезвычайно живо и точно.
Впрочем, учит гувернер своего воспитанника так себе, чему попало и как попало. Из языков он предпочитает латынь – и вот Ванечка все зубрит и зубрит:
Но у Вани свои странности, свои белые цветы: года за два до поступления в гимназию (он поступил в десять лет) маленький Бунин испытывает вдруг одну сильную страсть – его зачаровывают жития святых.
