Здесь из-за изгороди появился Поролон и медленно прошел в беседку держа на руках поднос с шашлыком. На нем был надет передник с изображением улыбающегося лица, а на забинтованной голове маленький поварской чепчик. На его отекшем лице кроме множества царапин и пары синяков под глазами белели полоски пластыря, фиксирующие квадратный тампон из бинта. Он поставил поднос на стол и молча исчез за изгородью.
– Когда люди делают, то чего не понимают – нужно дать им дело по силам. – сказал Марат и взял шампур с подноса.
– А зачем вы мне это говорите? – с трудом минуя внутреннее сопротивление выдавил я.
– Зачем…? – со вздохом начал Марат. – Пока не поднимай головы и своим то же скажи. Если будет новая тема – приходи сразу ко мне. В этот раз повезло, а другой можешь и не выскочить, но, если за тебя или твоих с меня спрашивать придут, тут поварским колпаком не отделаешься. – уже смягчившись сказал Марат и прищурившись спросил. – Как вы Рому зовете?
– Поролон. – не думая не секунды выдохнул я.
– Ему теперь к лицу. А ты думай, чего тебе надо, и кто ты есть? – указывая в сторону дорожки сказал Марат и стал уплетать шашлык навалившись на стол локтями.
Я встал и словно во сне побрел к воротам, еще вскользь зацепив взглядом грызущего мяч Начальника. Ромин подручный отвез меня обратно и только теперь, стоя у своей калитки я разжал ручку отвертки в кармане, и тошнота тут же подкатила к горлу.
Домой заходить не стал, вместо этого не торопясь побрел на берег речки, тогда подумал: «нечего эту тяжесть домой тащить». Умылся и стал слушать воду и бормотать на нее, а издалека словно мне в ответ, слышались неразборчивые голоса, прилетавшие из-за речного поворота. Так и просидел пока солнце не завалилось за зазубренный макушками елок горизонт, и испуг не растворился в крови слабостью, к тому же похолодало, а ночью и вовсе пошел дождь.
Глава 5. Холодная тень образования и страсти по Наде
Лето растеклось по дорожным ямам осенними лужами и пришло время браться за новую учебу. Хотя, что я говорю, подобное отношение сохранялось только на протяжении пары недель, по истечении которых утверждение того, что в этом училище можно еще и учится вызывало только насмешку.
Когда весь наш первый курс собрали в большом конференц-зале для приветственного слова я не на шутку удивился напору местной директрисы. Она подходила к формулировкам, обозначающим перспективу нашей образованности с размахом охочего до пылких речей партийного работника времен индустриализации. И порядком рабочих перспектив уж никак не меньше чем рисовал Остап Бендер в своей знаменитой речи по проведению межпланетного шахматного турнира в деревне Васюки (в перспективе Нью-Васюки). Так что весь курс, окроплённый ее звонким словом и всепроникающим воодушевлением вышел из конференц-зала как из храма – с радугой в глазах и в неоправданно приподнятом настроении – вот что значит опытный оратор.
Силу речи никак не умолял тот факт, что флер доступный может быть только многоумному абитуриенту, поступившему в МГЕМО на бюджет, ссыпался с нас тут же в коридоре, оставив только легкое эмоциональное похмелье.
Но нужно сказать, что тот стереотип, брезгливо преодолев который я перешагнул порог училища, скоро претерпел некоторые перемены. Кроме того, что, как и во всяком подобном заведении группы разделялись на мужские и женские, по принципу обучения разным профессиям (мужскую часть учили на водителей категории «С», женскую на швей легкого платья), в новинку был и весь остальной уклад.
Казалось дух советской традиции образования пропитал стены училища настолько, что никакое время, новая отделка и мебель ничего не могли противопоставить его излучению. Кстати тоже касалось и людей, и, если в этом смысле рассматривать преподавательский состав, это было особенно заметным. Взять хоть двух совсем молодых, очевидно только что окончивших университет преподавательницы-первогодок. В первые месяцы работы они выглядели как веселые развратницы, но вскоре превратились почти в стереотип учительниц из старых фильмов: появился некий стержень и более вдумчивый подход. Конечно их сменившийся гардероб и исчезнувшее ощущение развязного нрава, стали ощутимой потерей для моих эротических фантазий, но тем ни менее.
