Евгений Аполлонович в этом смысле в ухищрениях общественной фантазии не нуждался и давным-давно носил прозвище «Цок». Выглядел всегда очень аккуратно: носил отглаженные рубашки и пиджаки, черные волосы с проседью укладывал на манер моды кажется семидесятых годов и носил дорогую обувь. Ездил на «девятке» цвета мокрый асфальт и держался почеркнуто спокойно с отстраненностью познавшего тщетность бытия наблюдателя. Вывести его из себя не представлялось возможным. Свои занятия он проводил: либо в контексте цитат из учебных пособий, либо в рамках теста – ничего лишнего. Его канцелярский почти протокольный язык удерживал всякого на таком расстоянии, где невозможно выделить кого-то из группы как познавшего его предмет лучше остальных. Эта его форма подачи материала, за годы практики закрепилась в нем такого рода профессиональной деформацией, что, когда он изредка пробовал шутить или говорить на некую отвлеченную тему все равно получалось нечто протокольное. Например, когда он пытался нам объяснить принцип расчета тормозного пути относительно массы автомобиля, состояния протектора, дорожного покрытия и водителя в том числе, но улавливал наше невнимательность, то применял нечто такое: – «Задача! По проселочной дороге в зимний период в условиях гололеда со средней скоростью движется легковой автомобиль. Покрышки шипованы, водитель адекватен. Ему на встречу на высокой скорости движется мотоцикл. Внимание вопрос! Как долго употреблял алкоголь водитель мотоцикла? Какова вероятность их столкновения? Какое расстояние преодолеет водитель мотоцикла, когда его транспортное средство внезапно прекратит движение? В какое отделение стационара следует отвезти водителя мотоцикла? а) Реанимационное б) Психиатрическое, и имеет ли значение, что покрышки мотоцикла не оснащены шипами? или тот факт, что водитель автомобиля провел минувшую ночь с чужой женой?». Да, он умел привлечь внимание, хотя некоторые сбитые с толку и особенно нудные учащиеся даже предпринимали попытки ответить на эти вопросы.
Надо сказать, все его эти шуточные задачки конечно имели под собой довольно крепкую почву, ведь всякий говорит только о том, что знает. Тем более, что о Евгении Аполлоновиче ходили не просто сплетни, но целые обрывки жизнеописаний. Кстати их содержание и вызывало в учащихся не малую долю уважения, ведь там проскакивали проявления той же самой юношеской несдержанности что и у нас, но уже примененные на практике. А общие пороки подчас учат их прощению получше воспевания единых добродетелей.
К слову об общем, основную часть группы, в которую меня распределили, умудрились сколотить по большей части из отщепенцев всех мастей, уже заимевших славу неблагонадежных и своенравных, каждый в своем роде. Мне лично наша группа напоминала пиратскую шайку, которую собрала судьба под парусом учебного заведения, плывущего в точно таком же неопределенном направлении, как и вся остальная страна. Романтические штрихи в этот этюд добавляли такие яркие индивидуальности как Денис или Дэн, который имел довольно внушительный список правонарушений и стоял на учете в милиции, Витя Миров – под творческим псевдонимом Мир, этот чуть было не сел за драку несколько лет тому… Филя – Кудрявый, случайно живое свидетельство того, что профессия домушника себя не изжила. А Гриша Молотков тоже был не прочь подраться, но отличительной чертой, точнее чертами являлись сколь просто невообразимое практически детское обаяние, сколь такая же всеобъемлющая тупость, удерживающая баланс на грани идиотизма. Прочие тоже в своем роде выделялись, но не так ярко, как эти. Еще один парадокс отмечал тот же Илья Ильич, что не одного нарекания от учителей, конкретно по поводу нашего поведения на уроках не поступало практически никогда. Хотя стоило нам высыпать за пределы аудитории, класса или цеха, их несли ему пачками. Ну чем ни пираты: на корабле – внимание и дисциплина, на суше – «разбой» и пьянство.
Мало по малу привыкнув к новым порядкам и атмосфере я вдруг вспомнил о Наде. Черт подери – за текущий год я так ей и не позвонил, и совсем забыл, что я был в нее влюблен. Так себе влюбленный! Но покопавшись в себе некоторое время я с удивлением обнаружил, что влюбленность эта никуда не делась – просто спряталась из виду. Хотя стоило обратить на нее внимание, она снова стала светить и греть – чудеса не иначе. Конечно энергия этой влюбленности не была той самой, что вынуждает идти на решительные и заведомо глупые поступки и вообще практически не попирает своей «сверкающей пятой» критическое мышление и работу интеллекта в целом, но просто хочет собой поделится с определенным избранным существом.
