Весть об этих неожиданных и тревожных событиях была получена в Москве 24 марта. Царь немедленно направил на помощь воеводам в Свияжск своего шурина, Данилу Романовича Захарьина; Шигалею велено было отправиться из Свияжска в свой городок Касимов.
В апреле царь созвал совет относительно похода на Казань. Было высказано много различных мнений. Поскольку война, по всей видимости, предстояла не с одними казанцами, но также с ногаями и Крымом, предлагали послать под Казань одних воевод, а самому царю остаться в Москве. Но Иван объявил, что хочет отправиться в поход непременно сам.
— Бог видит мое сердце, — говорил он, — хочу не земной славы, а покоя христиан. Возмогу ли некогда без робости сказать Всевышнему:
Молодой государь высказывал твердое намерение
Весной возобновилась блокада речных путей. Однако из Свияжска приходили дурные вести. Горные черемисы нападали на воеводские табуны, стада, убивали охранявших их казаков. Хотя в крепости было много товаров, — «бяше всего достаток, чего бы душа восхотела», — но недоставало главного — хлеба. Свияжск был забит ратниками, купцами, освобожденными невольниками, которые шатались без дела в ожидании отправки на родину. Гарнизон голодал, люди умирали от цинги, дисциплина падала на глазах.
Между тем заставы на Каме прозевали астраханского царевича Едигера, который благополучно добрался до Казани и занял престол. Едигер был потомком золотоордынского хана Ахмата, при котором Русь сбросила татарское иго, и сыном астраханского хана Касима, убитого в 1532 году при внезапном нападении на Астрахань черкесов. Поскольку астраханский престол отошел не ему, а хану Абдул-Рахману, Едигер уехал в Россию служить московскому государю. Он участвовал на стороне русских в походе 1550 года под Казань, однако в том же году уехал в ногайскую орду. В 1552 году ему было не более тридцати лет, он был храбр и опытен в военном деле.
Таковы были прискорбные известия, полученные из Свияжска. Иван был обеспокоен разложением свияжского гарнизона, тем более что к недугам физическим там присоединилась болезнь нравственная — сильный разврат. Для воодушевления ратников царь прибегнул к помощи Церкви. Из Москвы в Свияжск поехал Архангельский протопоп Тимофей, «муж изрядный, наученный богодухновенному писанию»; с собой он вез святую воду «со всех мощей и крестов» и поучение от митрополита Макария к гарнизону. «Молва народная тревожит сердце государево и мое, — писал владыка. — Уверяют, что некоторые из вас, забыв страх Божий, утопают в грехах Содома и Гоморры; что многие благородные жены и девы, освобожденные пленницы казанские, оскверняются развратом между вами; что вы, угождая им, кладете бритвы на брады свои и в постыдной неге стыдитесь быть мужами. Верю сему, ибо Господь казнит вас не только болезнью, но и срамом. Где ваша слава? Быв ужасом врагов, ныне служите для них посмешищем. Оружие тупо, когда нет добродетели в сердце, крепкие слабеют от пороков… Бог, Государь и Церковь призывают вас к раскаянию». Слово митрополита произвело большое впечатление на ратников. Солдаты подтянулись, пьянство, разврат и азартные игры прекратились. А с наступлением лета возобновился подвоз продовольствия, положивший конец цинге.
Приехавший в Москву из Касимова Шигалей советовал Ивану не выступать в поход до зимы — во-первых, потому, что летом следует ожидать вторжения крымского хана, и, во-вторых, потому, что казанская земля сильно укреплена природой — лесами, озерами, болотами; зимой ее легче воевать: зима будет войску мостом. Но Иван отвечал, что воеводы уже отпущены со многими ратными людьми на судах с большим нарядом и всеми запасами; а что у казанцев леса и воды представляют великие крепости, то Бог и непроходимые места делает проходимыми и острые пути превращает в гладкие. Видимо, царь и его воеводы не хотели повторять неудачи прежних зимних походов, когда оттепели делали невозможной длительную осаду Казани.