Свежее войско, вступившее в город, помогло сломить отчаянную оборону казанцев. Внутри городских стен еще долгое время кипела схватка. В страшной тесноте было трудно орудовать копьями и саблями — враги резались ножами и душили друг друга, спотыкаясь о тела мертвых и раненых. Некоторые воины лезли на кровли домов и оттуда разили врагов стрелами. Князь Воротынский просил помощи. Царь послал еще пеших воинов, ибо конным было невозможно пробраться в город в такой тесноте. Самая жаркая сеча шла около мечети, в которой затворилось значительное количество татар вместе с муфтием. Казанцы отчаянно защищали свою святыню. Когда же в схватке пал муфтий, то оставшие в живых кинулись на ханский двор. Едигер заперся в своем дворце и долго отбивался от русских. Наконец, видя, что здесь ему не отсидеться, он ринулся со своим отрядом к Елбугиным воротам, думая вырваться из города. Но путь ему загородил отряд Курбского, а сзади напирали главные силы русского войска. Татары по трупам своих взобрались на башню и закричали русским, что хотят вступить с ними в переговоры. Бой мало-помалу утих, и татары стали кричать:
— Пока стоял юрт и престол царский, до тех пор мы бились до смерти за царя и за юрт. Теперь мы отдаем вам царя живого и здорового: ведите его к своему царю! А мы выйдем на широкое поле испить с вами последнюю чашу!
Действительно, Едигера с троими его приближенными выдали русским (видимо, желая спасти ему жизнь). Прочая толпа казанцев — тысяч до десяти — бросилась прямо со стены (стены в городе были полуразрушены огнем русской артиллерии) на берег Казанки и хотели пробиться к реке, но, встреченные залпом русских пушек, поворотили налево вниз, скинули доспехи, разулись и перебрели речку в числе 6000 человек.
В пылу сечи их отступление поначалу заметили только двое братьев Курбских, Андрей и Роман. С небольшой дружиной, человек в триста, они обскакали татар, отрезали им дорогу к лесу и вступили в бой, на виду всего русского войска, смотревшего со стен города на битву. «Цель наша была разрезать этот отряд надвое, — вспоминал князь Андрей Курбский. — Прошу, да не сочтет меня кто-нибудь безумным и самохвалом! Я говорю чистую правду и не таю духа храбрости, данного мне от Бога; притом же я и коня имел весьма быстрого и бодрого. Всех прежде ворвался я в этот бусурманский полк, и помню то, что во время сечи трижды оперся на них конь мой (то есть Курбский трижды атаковал врага. —
Задержанные братьями Курбскими татары не успели достичь заветного леса, были настигнуты тремя воеводами — князьями Микулинским, Глинским и Шереметевым — и полегли почти все; немногие добежали до леса, да и те раненые.
В Казани между тем продолжалась резня. Еще перед приступом Иван приказал перебить в городе всех мужчин, оставив только женщин и детей. «Побитых во граде такое множество лежаше, — говорит летописец, — яко по всему городу не бе, где ступати не на мертвых»; а за ханским двором, — по пути вышеописанного отступления последнего крупного татарского отряда, — груды мертвых тел «лежаше с стенами градными ровно… Рвы же на той стороне града полны мертвых лежаше и по Казань-реку, и в реке, и за рекою по всему лугу мертвые поганые лежаша». Ужасная картина резни освещалась пламенем многочисленных пожаров в разграбленных домах, по улицам текли потоки крови… В живых не осталось никого из защитников Казани.