- Уймись. Что ты, матушка, Христос с тобой. Поведу я тебя утресь к знахарке, приворотным зельем околдуем его, - тужить учнет о тебе, высохнет, места себе не найдет без тебя...
- Батюшка, добренький мой, ходила я, и не единожды, и не дважды, много раз хаживала, осквернила себя колдовским гаданием, - а все то же, что и было, не изменился он... Такой же лютой, бессердечный он, что и был... Не любит он меня, и никакое зелье не помогает... Да и я уж охладела к нему. Бог с ним!
- Поможет... Поможет!.. Не всякая ведунья то слово знает. Пойдем со мною утресь к Варваре... Она хорошая, добрая, увидишь сама. Пойдем, доченька. Не упрямься. Глупая ты, не знаешь. Единое мое дитя ты, - не позволю я никому обиды тебе чинить. На всех управу сыщу. До самого батюшки государя дойду!..
Феоктиста крепко прижалась к отцу.
- Боюсь я, родимый мой!.. - тихо, дрожа всем телом, молвила она. Озорной он. Прости господи! С разбойниками дружбу свел... Никого он не слушает, никого не опасается... Сам царь Иван Васильевич балует его... Чую беду!
- Голову сложу на плахе, а измываться над дочерью не позволю никому, хучь бы и самому царю! - гневно воскликнул отец, порывисто вскочил со скамьи. - Не таков Иван Истома Крупнин, чтобы перед безбожниками и питухами голову склонять. Моя сабля, коли к тому нужда явится, свое слово скажет!
Глаза его сверкнули гневом.
Он указал на икону:
- Бог нас рассудит! Ужо увидим.
Феоктиста испуганно замахала на него руками:
- Страшно, батюшка!.. Не человек он, а бес. Злодей он от роду, остерегись его, батюшка. Не трогай его...
Кат Федька - Черный Клюв - даже спал со смеющимся лицом. Чему он смеялся во сне, никто из его товарищей, катов, понять того не мог. Днем на пытке либо казни, - понятно. Ведь они и сами часто смеялись над тем, как барахтаются, пробуют сопротивляться те, кого пытают; как они просят пощады, поминая "дочек", "сынков", "матушек", "батюшек"... Зло разбирает на их непокорство и слезливость, а Черный Клюв словно образину шутовскую напялил на себя... "Отделает" за день прихвостней Курбского князя десятка с два, и все шутя, спокойно, словно бы с детками своими на дому играет: ласково приговаривает, пальцами прищелкивает. Сам Малюта Скуратов диву дается: "Смехотвор ты, сукин сын Федька. С чего бы?" А он ему в ответ: "Праведников райских рожаю!"
Сегодня ему досталась пытка над боярином Овчиною-Телепневым Дмитрием Федоровичем.
Высокий, курчавый, с насмешливыми глазами, боярин Овчина шел бесстрашно на пытку, а в палача даже плюнул.
Малюта допрашивал его:
- Пошто ты, Митрий Федорович, позорил государя?
- Позор не от нас, а от вас... нечистая сила!
- Но не ты ли болтал по вся места о порочной жизни государя? Не ты ли болтал о том, что царь - грешник великий, и питуха, и содомлянин?..
- Не говорил я никогда подобного... А што плохо, про то весь народ знает и говорить о том непошто.
Малюта захлопал в ладоши.
Вошел сын Алексея Басманова, красивый, курчавый юноша.
- Скажи-ка, Федя, не упрекал ли тебя в чем оный боярин, Митрий Федорыч?
- Упрекал... Будто батюшка государь погряз в "содомском грехе" со мною, - бойко ответил Басманов.
Малюта уставился исподлобья тяжелым, свинцовым взглядом на Овчину. Некоторое время молчал, раздувая ноздри.
В каземате все притихли.
Думал Малюта.
Палачи стояли кто с клещами, кто с бичами в руках.
Заговорил Овчина:
- Это ли выслужил я на старости лет? Ах вы - лиходеи!
- А князю Курбскому не ты ли на государя жалобился?
- Нет. Не я.
В подземелье раздался шум многих шагов.
Освещаемый факелами, в каземат быстро вошел царь, плотно окруженный дворянами и дьяками.
- Здорово, князь!.. - приветливо кивнул он Телепневу-Овчине.
- Бог спасет тебя, великий государь! - низко поклонился боярин.
- Пошто попал ты в гости к Малюте Скуратову?
- Не ведаю, государь.
- Попусту обеспокоили боярина. Бедный! Не стыдно ли вам, глупые, безвинно над человеком глумиться? Отпустите его! Полно, боярин, тебе тут прохлаждаться. Пойдем-ка ко мне в гости... А на них плюнь... Ну их!.. Это бесы, бесхвостые бесы!..
Иван Васильевич сердито плюнул в сторону палачей и, взяв под руку боярина Овчину, вышел с ним из каземата.
Дорогою ласково сказал Овчине:
- Не стыдно ли и вам, друзья, обижать царя? Царь вас жалует, царь вас холит, а вы втайне проклинаете его, и того хуже...
Овчина сказал:
- Ложно то. За царя богу молятся... Вот что.
Вечером Иван Васильевич устроил у себя веселую пирушку, приказал явиться во дворец и князю Телепневу-Овчине. На столе круглые караваи из муки крупитчатой, рыбные и мясные соленья, телеса свиные, сотовые меды, сахары красные и многие иные яства, а между ними - кувшины и чарки серебряные. Вина: романея, фряжские; ренское и пиво мартовское, - не перечислить всех напитков.
Иван Васильевич, хотя и смеялся, и шутил за столом, но глаза его не смеялись... Он беспокойно посматривал по сторонам, приказывая слугам усердно угощать Овчину.
Когда боярин захмелел, царь сказал ему:
