- Колдовство?.. Порчу?.. Да што же это такое?
Мужики и бабы рты разинули, перекрестились.
А боярыня сухим, злым голосом, без слез, так и режет:
- На кой бес вам, христиане, война? Чего вы не видали на басурманском Западном море? Нужно оно царю - пущай он и воюет, а людей не губит. Поглядите на своих деток малых: на кого спокинете их в угождение царю? Плохо ли жилось вам в нашей вотчине? Господин ваш, как отец родной, был к вам... Не так ли?
- Этак, матушка-боярыня, этак! - загалдели со всех сторон крестьяне.
- Царь пошел против вотчин, отбирает их и мелкоте на растерзание отдает, а народу от того одна лютая теснота... Те дворяне по кусочкам раздерут и нашу вотчину, великое огорчение учинят крестьянам... то, чего в жизни вы от вотчинника своего не терпели.
- Истинно, боярыня! Сами видим то в бывшей покойного боярина Повалы-Сотника вотчине... Будто волки, прискакали туда московские молодчики... Ревут мужики, ревут бабы, ревут девки - великий позор чинят пришельцы девической чести... Маета одна!
Еще страшнее закричал Исидор, испугав стоявшую рядом с ним боярыню:
- Ничего не пощадит царь-государь! Иконы наши чудотворные и те в Москву увезли. Ограбили! Одна Москва на Руси святою стала.
Слабосердые бабы и девки подняли визг; старики замахали на них посохами: "Уймитесь, паскуды!" Спиридон, разорвав на своей груди рубаху, взревел, словно бык, выбежал из толпы и давай сзывать ребят зычным, оглушительным голосом: "Кто со мной? Айда в лес!"
Подскочили к нему Федяйка Оботур, Богданка, татарин Янтуган и многие другие мужики и парни, шлепнули свои шапки к ногам его.
- Айда, коли так! Соколятам лес не в диво!
Окружили Спиридона. Глаза горят. Румянец на щеках. Замелькали в воздухе кулаки. Вдруг захотелось воли, простора, правды!..
- Ну, што ж, уйдем, когда так!.. Попытаем счастья. Снаряжайся, братцы. Не погибать же! - крикнул угрюмый бобыль Вавила, взбив пятерней копну рыжих волос на голове и притопнув изо всех сил лаптем.
- Прощайте, детушки. Господь с вами. Ратуйте, сердешные! Господь путь нам укажет, - размахивая посохом, словно благословляя парней, проговорил дядя Ёж. - Не вмени то в грех нам, господи.
Боярыня продолжала вопить:
- Горе всем!.. Горе! Погубит народ злодей-царь!
Иван Ёж сердито замахал на нее посохом:
- Буде тебе, боярыня... И так напужали народ, хуть в землю зарывайся... А промежду тем, кто вас знает? Кому из вас верить? Вы на царя, а государь батюшка на вас... Прежде меж собой дрались, христьянскую кровь проливали, а ныне, вишь, на царя всем скопом пошли... Будто басурмане... А пошто? Мужик того никак в толк не возьмет...
Боярыня зло поглядела на Ивана Ежа.
- Стар ты, дед, иди-ка на печку... Не мешай святому делу.
- То-то, стар я. Навидался я всего, матушка боярыня, да и натерпелся всего вдосталь, а теперича, при государе, будто народ помене плачет... Благодарение господу, хуть промежду собой-то князья уж не воюют и кровушки нашей не льют... И за то день и ночь богу молимся... Но упрекать старостью будто и грешно.
Боярыня махнула рукой, плюнула и ушла в дом.
Опершись на посох, тяжело вздохнул Иван Ёж. Он был не на стороне боярыни. Что-то неладное мыслилось ему в ее причитаниях.
IX
В корчме мрак. Она закрыта.
Но не ушел из нее Генрих Штаден.
Не всегда он рад многолюдству. Бывают минуты, когда он торжествует в одиночестве. Тогда он полон мечтами о будущем. Приехать в Германию только с золотом и мехами, нажитыми в варварской Московии, - это слишком мало для такого деятельного немца, как он, Генрих Штаден. Столько всего видеть, столько всего претерпеть, внедриться в самую гущу дворцовой жизни - и не донести ничего полезного своему императору! Это недостойно немца. Генрих Штаден никогда не забывает, что он прежде всего немец, политик, дипломат. Он хорошо знает, в каком жалком положении империя... Римская империя! Во всех странах Европы смеются над этой "империей". Никто ее не слушает, никто ее не боится. Немецкие земли императора в огне междоусобных распрей. Разгорается борьба между немцами-протестантами и немцами-католиками... Не от хорошей жизни пришлось покинуть родную семью и скитаться на чужой стороне.
Заставить Европу бояться немцев, примирить всех, особенно баварцев, с императором, объединить немцев, поднять их дух - это значит втянуть Германию в давно задуманное им, Генрихом Штаденом, дело. Бедность и недовольство как рукой снимет, если немцы послушают его, Штадена.
Около слабого огонька плошки трясущимися от волнения руками разложил он лист бумаги. Сверху надпись:
"План обращения Московии в имперскую провинцию".
Далее рукою Штадена писано: "Как предупредить желание крымского царя с помощью и поддержкой султана, ногаев и князя Михаила из Черкасской земли завоевать Русскую землю, великого князя вместе с двумя его сыновьями пленниками увезти в Крым, захватив великую казну".
Штаден в крайнем возбуждений сгорбился, продолжая свое писание. Свалившаяся откуда-то сверху крыса испугала; задрожал, - показалось, будто за ним следят. Встал, осмотрелся, прислушался... Никого.