Теперь вот попробуй докажи Ивану Васильевичу, что любой князь, боярин может, как в старину, по своей воле невозбранно отъезжать, куда захочет, рассердившись на великого князя. И в мыслях то - боже упаси. Было времечко, - пожили люди. Куда хочешь, туда и утекай: в Литву, так в Литву в Польшу так в Польшу, в Ерманию так в Ерманию, а ныне... изменниками тех людей величают, ловят их и головы им секут. А за что? Не крепостные же люди: боярин, князь, дворянин? А царь всех ныне к своей земле прикрепил. По-божьему ли - древние обычаи менять?"
Фуников прислушивался к каждому шороху, охваченный желанием поскорее сойтись с друзьями, да погоревать с ними наедине, да поразмыслить сообща: как быть дальше? Где искать спасения? Опасность велика. Государь уже не тот, что был. Срубить неповинную голову ему стало нипочем.
Но вот послышались шаги за окнами. Фуников встрепенулся, побежал к входной двери.
Челяднин, Горбатый и Пронский-Турунтай, одетые просто, в темное, только сапоги зеленые, сафьяновые. Помолились на иконы, облобызались и расселись по скамьям. Молча переглянулись. Тяжело вздохнули.
- Горько! Горько, Никита свет Афанасьевич, - голосом, похожим на стон, проговорил Челяднин.
- Так оно и есть, друг Иван Петрович, - горько, горько, но что же теперь нам делать?
Задумались. Старик Пронский-Турунтай скорбно поник головой, положив нога на ногу.
- Стал я на службу великим князьям еще при Василье, три десятка с годом назад... - сказал он. - На рубеже в Нижнем Новеграде служил... Плакать хочется - хорошо в те поры жилось!.. На Волге-матушке воеводой был, в сторожевом полку служил, и ни от кого худого слова не слыхивал... опричь похвал... в бояре пожалован был... Нет такого похода, где бы не всадничал Турунтай, и вот теперь на седую голову мою гнев государев обрушился... За что? И сам того не ведаю... Поручную запись стребовал от меня царь о неотъезде... Срамота.
- С меня тоже, батюшка Иван Иванович, стребовали!.. - хмуро проговорил Челяднин. - Дьяки да подьячие, словно бесы скачущие, обволокли меня, жмут, с ножом к горлу лезут - государь-де приказал взять с тебя поруку многоденежную и со многими подписями!.. Что тут будешь делать? Дал. Леший с ними! Тьфу!
- А у меня тоже. И не токмо у меня - у сына малого взял подпись. Господи, што же это? Да и письменностью-то нас всевышний не умудрил, пиши, говорят, что не отъедешь в Литву либо иное чужое царство! Как вот теперича ускакать к князю Андрею Михайловичу в Литву?
Фуников, зашуршав кафтаном на шелку, наклонился, тихо спросил:
- Аль зовут?
Князь Горбатый, худой, с жиденькой бородкой, вздохнув, шепотом ответил:
- Зовут. - Узенькие раскосые глазки оживились, вокруг рта улыбчато разбежались морщинки.
- А кто?
- Чернец один...
Фуников посмотрел на Челяднина.
- Не Малютин ли какой? Подсылает и он. Поймал так-то Гаврилу Подперихина один пес... Тоже чернец. Можно ли верить? А?
- Не! - хитро подмигнув, затряс головою Горбатый. - Подлинный, самый литовский... Клейменый. На ягодице знак... Показывал.
- Берегись бродяг... Они и туды и сюды. Сумы переметные, - строго погрозил на него пальцем в перстне Челяднин.
- Что же нам, дорогие, одначе, делать? Подумаем-ка о том, куда нам-то приткнуться. Как вот теперь в Литву отъехать?
- Опасно, братья, опасно. Сидеть спокойно надо, - покачал головою Челяднин. - Отъедешь - десяток-другой своих же друзей за собой на плаху втянешь. Сам того не хотя, в яму спихнешь поручителей... Да и баб их и ребятишек сгубишь. Кругом кабала.
- Будто паук, опутал всех нас царь-государь хитрою паутиною... Никак не вырвешься. Цепкая, - скорбно вздохнул Турунтай.
- В одной паутине запутаемся все мы, чует мое сердце. Пошлет и о нас обо всех государев дьяк синодики в монастыри... Хитрый царь. Спервоначала истребляет, а посля заставляет монахов богу молиться о душах, им же загубленных. Заботливый.
- Коли утекать в Литву, так сообща, всем вместе, с поручителями...
- Не выйдет так-то... За меня поручился Мстиславский - побегу ли я? Нет. А я поручился за него... Побежит ли он? А вместе всем бежать не удастся... Зол я на Ивана Васильевича, одначе вижу - перехитрил он всех нас. Так сделал, что и шевельнуться страшно. Мудрец великий, а мы ротозеи, проспали свое время.
- А за меня поручился Бельский...
- Бельский никогда не побежит...
- То-то и оно! Говорю: тонко царем придумано.
- Вот тут и беги... - развел руками Фуников. - А ну-ка, Иван Петрович, расскажи-ка нам, как тебя допрашивали?
Иван Петрович, высокого роста, сановитый старик, приободрился:
- Царь Иван Васильевич милостиво сказал мне: не дружи с изменниками, будь подале от князюшки, моего брата, Владимира, и я сделаю тебя первым боярином и судьею на Москве... Он сказал мне: ты - честный воин и праведник, не мздоимец, как иные, не лиходей, человеколюбив и мудр... Будь наибольшим судьей у нас...
Челяднин с самодовольной улыбкой осмотрел разинувших рты от удивления своих друзей.
- Так-то, братцы мои... А супруга наша, боярыня, в вотчину уехать поторопилась, почла меня уже погибшим, голову сложившим за правду.
- Выходит, ты обласкан царем?
