Успокоившись, царь спросил Малюту, разведал ли он о неправдах, творимых недельщиками*.
_______________
* Служители при Судной избе. За доставку на суд обвиняемых
получали вознаграждение по таксе.
- Подучивают иных лихих людей, якобы подсудный купец не хотел на суд идти, оговаривают напрасно в угоду другому купцу и за то деньги берут... Ходят к тому, коему и в суд идти не надобно, стращают его и тянут с него мзду. Брось в тюрьму одного-двух на выбор. Бичуй на площади! Что сказано в судебнике? "Суд царя и великого князя судить боярам, и окольничим, и дворецким, и казначеям, и дьякам, а судом не дружить и не мстить никому, посулов на суде не брать. Точно так же и всякий судья на суде не должен брать посулов". А теперь оставь меня, Григорий Лукьяныч, пойду богу молиться. А за немцем присматривай, не по душе он мне. Глаза у него зеленые, змеиные, и льстец он великий...
Малюта низко поклонился, вышел. Прямо из дворца направился в Пыточную избу, под гору, у Тайницкой башни. Хлопот сегодня немало. Двух дьяков да троих дворян надобно попытать, да и казнить пострашнее, чтоб другим неповадно было, а как казнить, надобно о том подумать, да и с государем обсудить.
Деловито, озабоченно шагал он по кремлевским улочкам. Перед соборами останавливался и усердно молился.
Казнь сама по себе мало его интересовала. Дело это казалось ему простым, не требующим ума. Пытки его более интересовали. Сыск заставлял раскидывать умом, копаться в догадках, читать в стоне, плаче, причитании, в обезумевших глазах пытаемого недосказанное им, скрытое, но самое нужное. Правда, Малюта зачастую приходил домой усталый, раздраженный, ворчал на жену и дочь, не добившись толка от пытаемого или оттого, что тот во время пытки "умре". Не любил Малюта твердости пытаемого, никаких мучений не страшившегося и умиравшего с проклятиями на устах. Это вселяло не только досаду в душу Малюты, но и страх. Эти упрямцы даже во сне его донимали, не отступая от него, уже будучи мертвыми. Смеются стеклянными глазами... Издеваются. Только молитва и спасает.
Придя домой, Малюта усердно полоскался в воде, смывал копоть, кровь с лица, с рук, молился богу, потом садился за стол. Ел молча, хмурый, задумчивый, теребил со злом куски вареного мяса своими крепкими зубами. Еще бы, нелегко возвращаться к царю, не добившись признания у преступника и выдачи сообщников. Царь не любит, когда пытаемый "зря умирает".
Другое дело, если тот, кого жгут огнем или за ребра цепляют, чистосердечно раскаивается во всем и открывает сообщников, - тогда он, Малюта, спокоен. Такой преступник заслуживает христианского погребения, и царю будет о чем доложить, не зря его "отделал". Совесть его, Малюты, спокойна. Служишь царю - угождаешь богу!
Иван Васильевич после ухода Малюты сказал царице с грустью:
- Ищу я мира, дум святых, грудь моя открыта добру, но... э-эх, царица! - тяжело вздохнул он. - Не для покоя, не для дум святых, не для добра дана царям власть!.. Грешнее царей никого нет.
И он рассказал про Антошку Ситникова и Семена Головню.
- Можно ли их простить? Отвечай, царица!
Глаза Марии Темрюковны еще более почернели:
- Я бы сама убила их! - сказала она сердито. - Зачем холопу обманывать тебя, государь? Кинжалом колоть их надобно.
- Приключились распри и тревоги в моем народе, и в какие дни? Война! Коли так будет, можно ли победить королей-нападателей? Забыли войну! А я помню. Долгая она, злая, и крови много, и глады лютые будут, и мор... Готовьтесь. Ко всему готовьтесь!
- Уедем из Москвы... Мне страшно! - тихо проговорила царица, взяв его большую холодную руку, прижав к губам.
- Неужто не смогу я справиться с заразою измены и воровства? Бог велит мне произвести бурные перемены в моем царстве. Думается, сил немало во мне. Смертный меч крепко держу в руке. Бог поможет нам одолеть неправду холопов.
- Ты сильный... Знаю, - прошептала Мария, прижавшись плечом к Ивану Васильевичу.
- Мои корабли в море плывут. Стрельцы и пушкари московские стрелять учнут в Западном море из наших пушек. Русские пушки на море! Мои люди будут корабли воровские зацеплять. Мария! Семь наших кораблей... И наши мореходы есть. Свои! То-то шум поднимется в чужих странах. Завоют, ровно волки. К аглицкой королеве гонца послал я... успокоить ее.
И вдруг Иван Васильевич опустился на колени перед иконой, прошептав:
- Охрани их, господи, от племен нападающих, от бурь и гроз, от ветров студеных, от всякого зла!.. Не погуби, господи, людей моих, веру христову исповедующих! Царица, молись и ты.
Мария Темрюковна стала рядом с царем на колени, скрыв пышными ресницами улыбку удивления, мелькнувшую в ее глазах.
Малюта Скуратов был очень доволен пыткой, учиненной над Ситниковым и Семеном Головней: и тот и другой раскрыли своих сообщников по мздоимству и хищениям. Нить воровства восходила снизу до самого верха.
- Пошто нас одних мучают и на казнь обрекли? - при первом же прикосновении каленого железа к его телу вскричал Головня и назвал кладовщиков, старших приказчиков, подьячих и дьяков и самого боярина Фуникова.
- Все воруют и один другого покрывают.
