Выдернула хвост, да завязила нос.
Дергала, дергала, дергала, дергала,
Выдернула нос, да завязила хвост.
Дергала, дергала, дергала, дергала,
Выдернула хвост, да завязила нос.
Дергала, дергала...
Земляки дяди Федора дружно расхохотались. Головня не на шутку обозлился, сжал кулаки, чтобы ударить насмешника. А дядя Федор с улыбкой сказал:
- Полно, родимый!.. Это, чай, я про нас, а не про вас!
Головня замахнулся. В это время между дядей Федором и Головней стал великан-расстрига.
- Стой! - грозно надвинулся он на Головню. - Худшее будет, коли осерчаю! (Ругнулся крепко.)
Головня струхнул, отступил.
- Ишь, ты!.. Водяной... Лешай... - бессмысленно проворчал он. Обождите! Боярину на вас докажу. Мятежники...
Боярин Челяднин Иван Петрович, он же и Федоров, - немалая сила в русском царстве. Он горд, и не столько знатностью и древностью своего рода, сколько своей начитанностью и умом. Сам Иван Васильевич не раз ставил его по уму выше всех бояр. И доверие царь, невзирая на многие несогласия с ним, оказывал ему большее, чем другим боярам.
И вот однажды, в воскресный вечер, сидя у себя в хоромах со своим другом и помощником, боярином Никитой Фуниковым-Курцовым, и предаваясь без устали потреблению хмельного заморского, Иван Петрович говорил медленно, с передышкой:
- Что есть власть? Не трудно с помощью происков и коварства достигнуть наивысшей силы, ибо нет сильнее страсти, нежели честолюбие. Самые великие мужи встарь добивались могучества в своем отечестве не внушением добра и совести, но наиболее - честолюбием.
Фуников, сонный, с отекшими от пьянства щеками и усталыми, бесцветными глазами, приложив ладонь к своей впалой груди, украшенной золотым крестом на цепочке, проговорил со вздохом:
- Истинно, батюшка Иван Петрович, истинно. Мудрый ты! Опять: "царь приговорил с бояры". Ну, как я то услыхал, так меня ровно огнем охватило! Ровно паром обдало. "Царь приговорил с бояры"... Хе-хе-хе! Дескать, бояре захотели, чтоб вотчины князей Ярославских десять родов, да князей Суздальских - четыре на десять родов, да Стародубских - шесть родов, да Ростовских - два на десять родов, Тверских, Оболенских, четыре на десять родов и иных служилых князей, штоб не мочны были их хозяева ни продать, ни заложить, ни променять, ни отдать за дочерьми и сестрами в приданое своих вотчин... Умрешь - и к государю все!.. Вот уж истинно: ждала сова галку, а выждала палку!.. Шестьдесят родов! И все оное "царь приговорил с бояры". Хитро.
Челяднин и Фуников, прикрыв рот ладонью, с горечью захихикали.
- Ну и царек! Поутру резвился - к вечеру взбесился!.. Э-эх, кабы вина еще не было - и жить бы тогда не для чего, - промолвил Фуников. - Говорил я... дождемся, што всех нас истребят... Не послушали!
- Да это как будто и не ты говорил, а Миша Репнин.
- Помнится, быдто я... Надо бы тогда его успокоить. Случай был. А теперича жди, когда он на войну поедет.
Опорожнили свои кубки, запихнули в рот большие куски вареного мяса, пожевали, покраснев, вытаращив от напряжения глаза.
- Как ни верти, а придется нам наказать строптивого владыку. Кто не желал бы добра сыну покойного великого князя Василия Ивановича? Но сам он отвращает от себя. Сомнителен, жесток, - вот в чем наша беда! Мудрый человек всякое дело ведет к своему благополучию. Иван Васильевич всякое дело свое ведет себе в ущерб, к своей гибели.
- Кажный день про то говорим, а все ни с места! - махнул рукой боярин Никита. - Нет уж тех из нас, кои дерзали... Один остался смельчак - Андрей Михайлович - и тот укрылся в Юрьеве, подале от двора.
- Обожди, потерпи. Не теряй надежды! Бояре и князья свое возьмут... Князь Курбский притих не от страха... Нет! Он свое дело крепко знает. Не торопись. Мы свое возьмем. Владимира на престол посадим. Увидишь!
Иван Петрович побледнел, помотал головою, как будто что-то застряло у него в горле, и снова налил кубки себе и Фуникову.
Горница, в которой Челяднин принимал своего гостя, была под глубоким куполом, украшенным византийскими под золото узорами; стол, за которым сидели они, - круглый, граненый и тоже узорчатый. Все яркое, богатое, сделанное руками лучших суздальских мастеров.
В последнее время бояре избегали больших пиршеств. Прежде пиры были людные, тянулись с полудня до утра следующего дня. Множество яств и кувшинов с напитками не умещалось на столах. Хозяин величался тем, что у него всего много на пиру. Гостьба почиталась лишь та, что была "толстотрапезна". Хозяину полагалось охаживать гостей, напаивая их "до положения риз". Кто мало ел и пил, тот считался обидчиком хозяев дома. Кто пил с охотою, - значит, по-настоящему любит хозяина. Женщины обычно пировали с хозяйкой и угощались до того, что их без сознания увозили домой. На другой день, если хозяйка посылала к своей гостье узнавать об ее здоровье, та отвечала: "Мне вчера было так весело, что я не знаю, как и домой добралась!"
