Теперь война, богомолье, посты, приемы в государевом дворце чужеземцев и невеселые для бояр пиры у царя, равносильные пытке. Легко ли сидеть за одним столом с худородными дьяками, купцами, казаками? Прости, господи, даже морские разбойники, душегубы, появились среди гостей Ивана Васильевича!
Нет, уж лучше вот так, в уединении, подальше от глаз, вдвоем с близким другом покалякать по душам. Легче как-то после этого. Уж очень трудно стало молчать. Никак не приучишься к молчанию.
- Вспомни покойного боярина Колычева... Никиту!.. Чем не вельможа был? Ухлопали! Кто? Курбский говорил, будто по воле царя сие грешное дело. И будто оно рук Грязного... разбойника... сыроядца!.. - гневно сверкнул глазами Челяднин. - Я бы его самого вот этим ножом зарезал. - Челяднин с ожесточением схватил со стола нож и потряс им в воздухе. - И Малюту бы заколол! Прикидывается, Змей Горыныч, ласковым, уважительным, а я не верю ему... Иуда.
Фуников никогда не слыхал таких злобных слов от спокойного обычно Челяднина. Он даже на месте привскочил от удовольствия.
- Любезный брат, Иван Петрович. Друг! Правильно! Донесли мои холопы. Побывал он вчера на Сивцевом Вражке, мужиков моих опрашивал. Извета ищет... Извета! О хлебах даже спрашивал.
Челяднин нахмурился.
- Берегись, боярин! Худое знамение. Не делай явно того, что должно быть тайно... Понял меня, Никита? Всего лучше тебе побывать самому там.
Пошли разговоры совсем тихие.
- Слыхал? Неспроста царь задумал особый дворец строить. Из Кремля хочет уйти. Посуди, боярин, зачем задуманный дворец?
- И другие бояре против того... Великому князю место в Кремнике*, а не на посаде с мирскими заобычными людьми... И душа у меня, Иван Петрович, батюшка, не лежит к тому устроению... И пошто государь, бог ему судья, возложил на меня то устроение?! Господи, господи!..
_______________
* К р е м н и к - кремль.
Слезы выступили у Фуникова.
- Коли душа не лежит, не усердствуй, царь бо не ведает, что творит... Срамота! Чтоб государь ко всенародству опустился не токмо сам, но и с чертогом своим! Делай вид усердия - и только. Гибнет Русь, гибнут дедовские устои. Вот бы посмотрел теперь на него дед его Иван Васильевич Третий, - что бы он сказал теперь? Поехал ли бы он с племянницей византийского императора, своею супругой, за Неглинку-реку, к торжищам и свалочным ямам? Ведь этим царь и нас унижает.
Фуников стукнул кулаком по столу:
- Не будет по-ихнему!.. Не боюсь Малюты.
- Не горячись, друг. Не теряй разума, Никита, - строго произнес Челяднин. - Знай меру и час... Где скоком, где боком, а где и ползком... Государь так-то любит. Напрямик нонче не ходи. Все ныне изолгались, все ныне под страхом, а уж коли так, гляди и сам, как бы безопасну быти. Наивысшая мудрость нонче - из воды сухим вылезти.
Челяднин встал, помолился.
Поднялся и Фуников.
- Пойдем, Никита, в девичью. Одно утешение на старости лет. Боярыня моя к Троице уехала. Что-то скушно!.. Погрешить захотелось... Ливонскую немку одну купил я тут... Пойдем, покажу.
Фуников оживился.
- Погрешить и мне охота. И понимаешь, Иван Петрович, делаюсь и я чем старее, тем к бабам прилипчивее. Бес смущает. Никуда от него, от окаянного, не денешься... Щекотаньем досаждает... Уж я и богу молюсь, и святой водой окрапливаюсь... Седина в бороду, а бес в ребро! Беда!
- В естестве греховодны, Никита, не мы одни с тобой. Вон царь-батюшка... Прости, господи. Жену себе азиятку взял, ради ее красоты телесной... Говорить не умела по-нашему. Целые дни ее учат говорить. К телесам Иван Васильевич весьма охоч.
- А про Ваську Грязного слыхал?
- Не. Ничего не слыхал.
- Развода с женой добивается... В блуде якобы застал ее с немцем. Да врет, чай! Не такая она, как говорят. Царь на его стороне. Митрополит покойный будто бы согласие перед смертью на то дал... Ни в чем царю не перечил.
- Митрополит Даниил, разведя великого князя Ивана Васильевича Третьего с его супругою Соломонией, пример тому показал. И грех за многие разводы на Руси падет на покойных митрополитов-иосифлян... Я никогда не допустил бы того. Согрешить заглазно, не ижденув жены, - куда меньший грех!
Беседуя о земных слабостях человечества, осуждая царя за похотливость, покрякивая, бояре взяли свои посохи и, тяжело покачиваясь из стороны в сторону, стали спускаться по скрипучей лестнице в девичью.
В темноте проходной горницы на шею боярина набросилась какая-то женщина...
- Эк ты! Эк тебя разбирает! - самодовольно проворчал Иван Петрович. Фуников! Трогай! Она... Немка... Бешеная... Страсть! Соблазнительница моя! Ну, как? Хорошо? Осязай!
Началась возня.
Немного понадобилось времени, чтобы бес опутал по ногам и рукам обоих.
- Иконы, твари, не забыли ли завесить? - с трудом прошептал набожный Челяднин своей невидимой любовнице.
- С утра завешены, - раздался женский голосок со стороны.
Иван Васильевич велел привести из Судного приказа боярского сына Антона Ситникова для допроса. В рабочей палате царя, кроме Малюты Скуратова, никого не было.
