Нина Фердинандовна поднялась, царственно улыбаясь, но тут же посерьезнела и стала оглядывать платье. Она падала осмотрительно, и дорожку еще до начала съемки основательно вычистили, дабы наряд главной героини не испачкался, однако на подоле все же появилось небольшое пятно.
— Пелагея Ферапонтовна! — закричала взволнованная актриса. — Миленькая, посмотрите на этот ужас… Ах, я боюсь, как бы платье не пропало!
Пелагея Ферапонтовна поспешила к Гриневской, осмотрела пятно, объявила, что в два счета с ним справится, и обе женщины удалились в дом.
— Куда она ушла? — рассердился Мельников, который просматривал листы сценария. — Нам же сейчас крупный план снимать…
— Там что-то с платьем, — сказал Светляков. — Сейчас вернется.
— Да? Тогда ладно… Фома Лукич! Загримируйте Андрея, пожалуйста. Андрей! У нас сейчас крупный план Нины Фердинандовны, а потом снимаем, как ты бросаешься к ней.
— Репетировать не будем? — осведомился актер.
— Будем, но быстро, поэтому грим сразу… Ты бросаешься к ней, думая, что ее отравили. Твой крупный план, потом она оживает, открывает глаза… А, черт, только не это!
Солнце скрылось за тучей.
Эдмунд Адамович нахмурился, поднял голову и из-под козырька кепи стал гипнотизировать небо.
Последнее упорно не поддавалось гипнозу и вообще всем своим видом показывало, что ему нет никакого дела до киношников, снимающих очередной эпизод своего боевика.
Цикады в саду трещали так, словно им платили зарплату плюс щедрые сверхурочные и еще выдавали талоны на усиленное питание.
Опалин чувствовал, что рубашка на нем вымокла от пота, и так как к миру кино он не принадлежал, то просто обрадовался какой-никакой передышке от солнца.
— Фома Лукич! — окликнул гримера Мельников, исполнявший обязанности режиссера. — Погодите пока гримировать Андрея…
Пирожков кивнул и отошел к Опалину, который, сидя на раскладном стульчике под деревом, делал вид, что заносит в блокнот какие-то заметки.
— Удивительно ловкая женщина Пелагея Ферапонтовна, вы не находите? — зашептал гример, косясь на дом. — Как она втерлась в доверие к нашей наркомше… та уже ни дня без нее обойтись не может!
— Ну уж прямо, — пробурчал Опалин.
— И дочка тоже не отстает. Как узнала, что Степана Сергеевича нарком к себе затребовал, так объявила, что вполне может Нине Фердинандовне секретаря заменить. Каково, а?
— Кто такой Степан Сергеевич? — машинально спросил Опалин, хотя отлично помнил этого молчаливого спутника Гриневской, который жил на «Баронской даче», но почти не показывался на съемках.
— А то вы не знаете! — прищурился Пирожков. — Степан Сергеевич за наркома все его статьи сочиняет. Потому как товарищ Гриневский — человек занятой… и к тому же у него еще не все пьесы написаны…
— Так Степан Сергеевич — секретарь? А я-то думал, кто он при Нине Фердинандовне…
— Ну отчасти секретарь, отчасти… Здесь он больше следит, чтобы она ни-ни… а то мало ли что. Солнце, кровь кипит, а вокруг мужчины… и все как один моложе товарища Гриневского. — Пирожков вздохнул. — Правда, надо отдать ей должное: она повода не подает. Я, знаете ли, давно к ней присматривался…
Опалин затосковал.
Работа приучила его ценить сплетников как незаменимый источник информации, но иногда они напоминали ему бесформенную изношенную губку, которая выдает чересчур много воды.
— А сегодня что, только Мельников снимает? — спросил он, чтобы переменить тему.
Пирожков покрутил головой, ища взглядом Володю, которому в отсутствие Винтера тоже периодически приходилось исполнять обязанности режиссера.
— Похоже, да… Смотрите-ка, он в беседке о чем-то с Валей беседует. Не очень-то на него похоже…
— Почему? — удивился Опалин.
— Он терпеть ее не может.
— Э… — пробормотал Иван, теряясь.
Среди всех, кого он видел на съемочной площадке, Володя Голлербах казался самым уравновешенным, самым доброжелательным, самым тактичным. Он был одинаково вежлив с могущественной женой наркома и самым незначительным членом киногруппы, и Иван не мог себе представить, за что этот человек, отличающийся ровным характером и фантастическим талантом, мог невзлюбить костюмершу.
— Видите ли, молодой человек, разные люди выражают неприязнь по-разному, — поучительно молвил Пирожков. — Вот вы, к примеру, не станете церемониться с тем, кто вам не нравится, да еще выскажете вслух все, что о нем думаете. А некоторые ничего не скажут, ни словечка, ни полсловечка, а только глаза отведут, чтобы не видеть того, кто им антипатичен. И все — уже по одному этому можно судить, кто что на самом деле думает.
— Экий вы, Фома Лукич, зоркий, — пробурчал Опалин.
Маленький Пирожков самодовольно приосанился, не ведая, что мысленно его собеседник продолжил:
«Зоркий-то зоркий, да только не распознали, что Щелкунов — никакой не реквизитор, а бандит…»
Тем временем в беседке-ротонде Володя терпеливо слушал каскад слов, который на него обрушила сидящая на скамье костюмерша.
В руке Вали дымилась папироса, которой она то и дело затягивалась. Иногда девушка встряхивала волосами, иногда смеялась невпопад, иногда задорно качала ногой, закинутой на ногу.
