— Знаешь, — начал Селиванов после паузы, — если ты прав насчет Еремина… Можно попробовать за ним понаблюдать на съемках и как-нибудь заставить проговориться. Это все, конечно, нужно как следует обдумать…
— А съемки все, — сказал Опалин. — Киношники уезжают. В Ялте снимать невозможно, слишком много разрушений. Некоторые здания будут разбирать, кое-что перестраивать… Так что киношникам здесь больше делать нечего. Мельников сказал, перепишут сценарий, чтобы все доснять в павильонах в Москве…
— Тогда, получается, Еремин всех обхитрил, — заметил больной.
— Получается, что так, — согласился Иван и стал смотреть на море.
…Городская комиссия осматривала разрушения в Ласточкином гнезде. Председатель, задрав голову, посмотрел на немногочисленные балки, уцелевшие от главной башни, и перевел взгляд на груду камней посреди того, что было залом ресторана.
— Здание в аварийном состоянии, — пробубнил наконец председатель. — Да еще с учетом того, что рухнула часть скалы, на которой оно стоит…
— Товарищ, — вмешался администратор, стараясь вложить в голос максимум убедительности, — товарищ, это же была такая достопримечательность… жемчужина…
— То-то и оно, что была, — мрачно сказал председатель. — И потом, это же, простите, ресторан… А у нас люди в бочках живут. Сначала мы займемся жилым фондом… — Он поглядел на груду камней. — Хорошо хоть, что в зале никого не было, когда все началось…
— Был, к сожалению, — вздохнул администратор. — Один человек, прекрасный художник… из киногруппы, которая тут боевик снимала.
— Апчхи! — сказала груда.
Члены комиссии вздрогнули и как по команде сделали шаг назад, а затем стали мелко креститься, нервно переглядываясь.
— Апчхи, апчхи, апчхи! — Груда не унималась. — Да что такое…
Администратор открыл рот.
Председатель побледнел, потом покраснел, потом застыл на месте и так и остался в этом состоянии, а из-за груды камней вылезла человеческая фигура, густо усыпанная светло-серой строительной пылью.
— Ле-ле-ле-леонид Сергеевич… — пролепетал администратор. — Вы живы!
— А что со мной могло случиться? — удивился Усольцев. Он почесал голову и стал в изумлении оглядываться. — Кутнули, называется, в ресторане… это что такое? Что за бардак? Камни какие-то… Слушай, принеси мне чего-нибудь опохмелиться, а? Лучше всего — пива. И учти: если я тут вчера буянил, — он широким жестом обвел пространство вокруг себя, — я за все заплачу!
— Это не вы, это землетрясение, — сказал один из членов комиссии дрожащим голосом.
— Да? Значит, не заплачу. — Усольцев поглядел на администратора и цепко взял его за плечо. — Так как насчет пива, а?
— Простите, у меня сейчас нет времени.
— Андрей Павлович, я вас не задержу! Тем более такое дело, мы с вами почти родственники… хе… несостоявшиеся.
— Угу. Сейчас вы сошлетесь на какую-нибудь тетку, которую я сто лет не видел, а потом скажете, что мечтаете попасть в кино. Верно?
— Хе! Нет, неверно. И актерская профессия меня не интересует. Кстати, анекдот про русскую фильму знаете? Один говорит другому: "Первый раз вижу хорошую русскую картину". А другой отвечает: "Да какая она русская: ни фокстрота, ни кровати…"
— Послушайте, давайте без несмешных анекдотов. Излагайте покороче, что вам надо, и покончим с этим.
— Почему же несмешной? По-моему, очень даже смешной… а впрочем… Ладно, будь по-вашему. Вы Пелагею Ферапонтовну Звонареву помните?
— Помню. Прекрасная женщина была. Ее бандиты в Крыму убили.
— Ее покойный муж, фотограф Звонарев, был моим двоюродным братом.
— Да? Любопытно. Знаете, мне кажется, я вас где-то раньше видел.
— Конечно, видели. Мы с вами в одном ресторане сидели, в Ялте, еще до землетрясения. И Пелагея Ферапонтовна с вами была, и Нюра. Хорошая была девушка.
— А, это вы в другом конце зала анекдоты рассказывали! Ну…
— Я, я! Кстати, слышали анекдот? "Вы на чем любите кататься, Настенька — на коньках или на лыжах?" "Только на такси!" Ха-ха-ха! Ведь смешно же, правда?
— Послушайте, многоуважаемый анекдотчик, все ваши истории — строго между нами — заимствованы из юмористических журналов, и я там их уже читал. Не утруждайте себя, переходите к делу.
— Ну и что ж, что из журналов… Журналы для того и выпускаются, чтобы их читали. Вы так говорите, будто обвиняете меня в чем-то… Я человек веселый, шутку люблю. И злодейств за душой не имею, не то что некоторые, которые в белой армии служили.
— Что, простите?
— А то самое. Вы что думаете, жили Звонаревы, жили, еле концы с концами сводили… и вдруг — и деньги у них, и дочка чулки фильдеперсовые носить начала, туфли лаковые… и никто вопросов себе задавать не станет, откуда все? А потому что братец мой хороший фотограф был. Ответственно к делу подходил и оставлял себе по одному отпечатку с каждой фотографии. А кое-кто у него сфотографировался. В форме, все как полагается. Что-то вы сразу на лицо как-то посмурнели. Что, думали, баб убьете, снимки уничтожите, и все, свободны? Зря.
— Вы несете чушь. Я никого не убивал…
