Елена взяла снимок, вгляделась в него — и затрясла головой.
— Нет. Нет!
— А женщина в платье с маками, вот тут, на заднем плане…
— Да вы что, — воскликнула Елена, — на ней другое платье! Ну то есть похожее, но другое… У Сони вот тут, — она показала на себе, — воланчики были в три ряда, а тут только в два… И рукав сшит по-другому… Нет, нет, это не она!
— Вы уверены?
— Совершенно уверена! Ну и лицо… тут его не очень видно, но у Сони никогда не было такого выражения!
Опалин дернул щекой, взял протокол Елены и стал вписывать туда дополнение. В коридоре бодро протопали чьи-то шаги, и на пороге показался мальчик лет десяти.
— Костя, это товарищ из угрозыска, — сказал Степан. — Насчет смерти Сони… — Он понял, что сказал лишнее, и сконфузился, но было уже поздно.
— Соня умерла? — недоверчиво спросил ребенок своим звонким голоском, переводя взгляд с матери на гостя. — Почему? Она же не старая совсем…
— Да, было бы хорошо, если бы все умирали только от старости, — заметил Опалин и обратился к Елене: — Подпишите, пожалуйста. Возможно, мне еще придется вызывать вас на Петровку… Или я кого-нибудь к вам пришлю, если надо будет что-то уточнить.
— Да я не против, — вздохнула Елена, возвращая ему протокол и ручку. — Вы, главное, только найдите его…
— Вы же были уверены, что это Богдановский, — не удержался Опалин, поднимаясь с места. Елена безнадежно махнула рукой.
— Ах, теперь я ничего не знаю, ничего… А вдруг это не он? И потом, зачем ему? Все-таки Соня ему нравилась, очень…
Она проводила Опалина до выхода и сама заперла за ним дверь. Когда Иван ушел, Николай Иваныч вышел из своей комнаты и вразвалочку направился к телефонному аппарату, висевшему на стене.
Примерно через полчаса Николай Иваныч, надвинув на глаза кепку и бодро посвистывая, вышел из дома и зашагал в неизвестном направлении. Он шел с независимым видом, как человек, который привык по вечерам делать моцион, и, конечно, чистым совпадением было то, что попадающиеся ему навстречу граждане из числа местной шпаны (которой тогда водилось в Сокольниках довольно много) почтительно с ним здоровались и даже уступали дорогу. Прогуливаясь таким образом, Николай Иваныч дошел до укромной рощицы возле Сокольнического парка, где под деревом стоял и курил человек в белом парусиновом костюме. Такую одежду, и то нечасто, можно встретить где-нибудь на юге, но гражданин в белом костюме, судя по всему, носил его в Москве, не испытывая решительно никакого неудобства. Вдобавок ко всему он курил не какую-то там папиросу и уж тем более не самокрутку, а настоящую сигару, источавшую душистый дым.
— Мусор сегодня явился, — доложил Николай Иваныч после краткого обмена приветствиями. — Мамаша вчера говорила по телефону, верещала как резаная, а сегодня побежала в милицию. Я пытался ее отговорить, да куда там!
— Тебя не просили ее отговаривать, — оборвал собеседника человек в белом костюме. — Что за мусор, как зовут?
— Как зовут? — Николай Иваныч стал напряженно морщить лоб. — Палкин, кажись. Да, точно Палкин…
— В МУРе нет такого, — скучающим тоном промолвил человек в белом.
— Да точно Палкин! — на беду себе стал настаивать Николай Иваныч, и тут человек в белом костюме ударил его. Всего один раз, но так, что ударенный посерел и стал ловить ртом воздух.
— Вспоминай, как его зовут, мусора этого, — бешеным шепотом посоветовал человек в белом. — Какие приметы у него, ну?
— Шрам! — простонал Николай Иванович, на всякий случай отклонившись подальше от своего опасного собеседника. — Здоровенный, вот тут… — Он указал на правый висок.
— Тогда это Опалин, — объявил незнакомец. — Что он сказал?
— Что сказал? Ну, что Соньку убили. Про хахаля ее расспрашивал. Все как обычно.
— Еще что-нибудь было?
— Вроде нет. Мамаша поплакала и пошла ужин готовить. А Степану все равно. Он Соньку особо не любил никогда. Знамо дело, падчерица — не родная дочь.
— Ладно, — сказал человек в белом костюме. — Можешь идти. И это… Продолжай следить. Если что, звони. Понял?
Николай Иваныч просиял, стал клясться, что собеседник может на него положиться, что он всегда, что не подведет… Потом отступил и, поминутно оборачиваясь и выражая всем своим видом готовность услужить, быстро удалился.
Стоявший под деревом человек докурил сигару, бросил окурок и тщательно растер его ногой.
— Значит, Опалин, — пробормотал незнакомец, щуря светлые глаза. — Ну-ну…
После чего без остатка растворился в лабиринтах московских улочек, исчез, сгинул, и город стер следы его шагов.
Начался серьезный допрос.
Казачинский ждал следующего дня с нетерпением. Отчего-то он был уверен, что одно из двух недавних расследований движется к завершению и что Опалин вот-вот назовет имя убийцы. Однако утром, едва Юра явился в угрозыск, его ждало разочарование: Петрович вручил ему новехонький ордер на получение летнего обмундирования установленного образца и велел катиться прямиком на склад.
— Да я потом могу… — начал Казачинский.
