— Осторожность в наше время не повредит, — неизвестно к чему заключил Твердовский. — Осторожность вообще никогда не повредит… Ну а комсомолец этот, Кауфман? О нем что скажешь? Он мне уже надоел своими жалобами, честное слово. И всерьез его не воспринимают, и Леопольд Сигизмундович с ним нелюбезен… на тебя, правда, не жаловался пока.
— Яша хороший человек, — сказал Опалин твердо. — Но пока у него мало задатков для нашей работы. Иногда он полезен, это да. Жаль, что его нельзя отправить в архив, чтобы он сидел там и перекладывал бумажки. Он слишком много читал, и книги… — Иван поморщился, — они стоят стеной между ним и жизнью. И знает он вроде бы много, но все эти знания не годятся для агента угрозыска.
— А что насчет второго? — спросил Николай Леонтьевич. — Ты не сказал, что о нем думаешь.
— Схватывает все на лету, учится быстро. Ну, и везет ему, конечно, — добавил Опалин с улыбкой. — Я не думал, что он придет на работу после того, как в первый день его чуть не убили. А он даже не вспоминает об этом. Ну… в обморок не падает, тоже хорошо. Опыта не хватает ему, это да. Но опыт дело наживное.
— Ну, это-то да, но я думаю, этот ферт у нас надолго не задержится, и комсомолец тоже. Ладно, Ваня, иди. И не забывай мне дважды в день докладывать, как продвигается расследование убийства в парке. А то я знаю тебя — молчишь, молчишь, а потом парой фраз отделаешься — взяли такого-то, жертву убил из ревности, переходим к следующему делу. Ты мне подробно рапортуй, что да как. Не исключено, что мне на самом верху, — Николай Леонтьевич выразительно указал глазами куда-то на потолок, — придется объяснения давать. И раз уж мы об этом заговорили, ты побольше бумаг составляй. Проведен обыск — приложение на трех листах, допрос — разъяснение на пяти листах. Это не для того, чтобы бюрократию разводить, а… сам понимаешь, лишняя бумажка в нашем деле не повредит. Логинова привлеки, у него почерк — загляденье. Одно удовольствие его отчеты читать…
Опалин покинул кабинет начальника со смутным ощущением, что мир не то чтобы сошел с ума, но как-то незаметно сдвинулся с оси здравого смысла и мало-помалу сползает в океан абсурда. Как можно больше бумажек — на случай, как бы чего не вышло, — загрузить Петровича — и тут Ивану неодолимо захотелось закурить. Остановившись возле окна, он полез за папиросами и машинально бросил взгляд наружу. То, что он там увидел, заставило его забыть о куреве и направиться к лестнице. Легким летящим шагом он преодолел ступени, ведущие вниз, и вышел из здания. К счастью, человек, который заинтересовал Ивана, никуда не делся. Он стоял, засунув руки в карманы, и изо всех сил изображал, что он тут просто так и вообще проходил мимо; но в силу возраста это у него плохо получалось.
— Здорово, большой человек, — выпалил Опалин первое, что пришло в голову.
Костя (потому что это был брат Софьи Левашовой) внимательно поглядел на него снизу вверх, сморщив свой маленький нос.
— Чего дразнисси? — спросил мальчик, насупившись. — Маленьких дразнить нехорошо, — назидательно добавил он.
— Ну извини, — примирительно сказал Опалин. — А ты разве не станешь большим человеком, когда вырастешь?
— Я начдивом стану, — важно ответил Костя. — Как Чапаев.
Он подал Опалину руку, как взрослый, и объявил:
— Я Костя.
— Я помню, — ответил Опалин, осторожно пожав маленькие пальцы. — В честь дедушки, да?
— Ага, — обрадованно подтвердил мальчик. — Вообще, когда я родился, знакомые советовали маме назвать меня Красномиром или Гигантом. Но она почему-то выбрала имя дедушки.
— Ну, Костя — тоже хорошо. Скажи, начдив, как ты насчет мороженого? Только чур, я угощаю.
— Ладно, — объявил Костя, поразмыслив. — Куда пойдем?
— В "Эрмитаж", тут рядом.
Они купили у мороженщицы два эскимо и устроились на нагретой солнцем скамье. Афиши театров, дававших представления в саду, завлекали на оперетту "Фиалка Монмартра", всевозможные пьесы и выступление некой Клео Доротти, которая анонсировалась как "единственная в СССР женщина-иллюзионист". Впрочем, если присмотреться, можно было заметить, что афиши Клео старые и что выступление уже состоялось.
— Ты почему не в форме? — спросил Костя, облизывая эскимо. На носу у него белело пятнышко мороженого.
— А мне так удобно, — честно ответил Опалин. — Ты почему не в школе?
— А мы летом не учимся. Ты что, не знаешь?
— Да я забыл, — признался Опалин. Костя вздохнул.
— Скажи, почему люди умирают? — требовательно спросил он.
— Э-э… — протянул Иван, чувствуя, что ступает на шаткую почву. — Видишь ли… У жизни есть начало и есть конец. Конец — это смерть.
Костя поглядел на него исподлобья.
— Но ведь это же плохо. Как так — был человек и вдруг исчез? Куда? А если я не хочу? Вот Соня — если ее больше нет, получается, я никогда ее не увижу? Совсем никогда?
— Боюсь, что так.
Надо было соврать, подумал Опалин; подобрать такие слова, которые затуманили бы истину и смягчили удар. Но он никогда не был мастером подобных комбинаций; более того, во всех жизненных ситуациях он предпочитал правду, как бы горька она ни была.
— Ты его найдешь? — спросил Костя.
