В темной чаще замолк соловей, Прокатилась звезда в синеве; Месяц смотрит сквозь
сетку ветвей, Зажигает росу на траве.
...19 апреля 1861 г., в ясный солнечный день, он провожал Наталью Матвееву домой
и тогда же вспоминал длинную, покрытую пылью улицу, некстати попавшую им навст-
речу «несносную» даму, ворота, подле которых он стойл с поникшей головой. Вечером
того же дня родилось стихотворение, единственное ей посвященное, если не считать
еще одного экспромта, которому он не придавал никакого значения. Стихотворения
этого он не отдавал в печать, так как видел в нем лишь свое, личное, нечто вроде
записки на память:
На лицо твое солнечный свет упадал,
Ты со взором поникшим стояла; Крепко руку твою на прощанье я жал,
На устах моих речь замирала.
Я не мог от тебя своих глаз отвести,
Одна мысль, что нам нужно расстаться,
Поглощала меня. Повторял я: «Прости!» — И не мог от тебя оторваться.
Последняя строфа напоминает внезапный, крик среди ночи:
Догорела свеча. Бродит сумрак в углах,
Пол сияет от лунного света; Бесконечная ночь! В этих душных стенах Зарыдай, —
не услышишь ответа...
(Н. А. Матвеевой)
Ответ он услышал. 7—8 мая Иван Саввич обещал непременно приехать на хутор
Высокий, чтобы просить руки Натальи Антоновны. Щюговорился о своих радостях й
надеждах только одному «поверенному», Ивану Ивановича Зиновьеву, близко к сердцу
воспринявшему приятную новость.
А что же она? Письма ее к Никитину не сохранились. Позже, когда история эта
завершилась, она приоткрыла тайну одному из друзей Ивана Саввича: «...все прочие
предполагали хорошее знакомство — не более. Да я-то знаю, что вышло бы из его
поездки к нам в мае 1861 г.». А. С. Суворин 27 декабря 1861 г. писал де Пуле: «Она
любила Никитина, и очень любила; в последнее время и его чувство сильно
перетягивало на сторону Матвеевой... — он сознавался мне в этом».
крестьянское счастье
В одном из писем к Н. А. Матвеевой Никитин признавался, что благодаря встречам
с ней он стал похож на человека, «который после долгого заключения в душных и
темных стенах вышел, наконец, на свежий воздух и спешит наглядеться на синее небо,
на широкое поле, цветы и деревья».
Несколько иные обстоятельства заставляют вырваться на простор героя
никитинской поэмы «Тарас», но между ним и его создателем есть одно внутреннее
родство — ^ечта о счастье.
«Мне тесно тут», — говорит крестьянин Тарас, покидая сумрачный дом, где отец
«называл наукой кнут», где мать представляла забитое испуганное существо. «Я с горя
тут изныл», — бросает он в другом варианте поэмы, отправляясь в чужие дали. Герои
этот — не ленивец, не пьяница, не сребролюбец; его гонит из родной деревни тоска по
вольной жизни, стремление увидеть такую землю и таких людей, чтобы душа пела:
А радости?; иль.нет их в темной доле,-
В суровой доле мужика? Иль кем он проклят, проливая а поле
77
Кровавый пот из-за куска?..
Тарас — крестьянский богатырь-работник, за какое бы дело он ни взялся — все у
него, как у героя А. В. Кольцова, спорится:
Он едет лугом — будит луг, Поедет лесом — темный лес проснется И с ним поет;
как старый друг.
Косарь-молодец — не какой-то там «выжига», он всегда готов заступиться за сирого
и слабого:
Чуть мироед на бедняка наляжет, —
Тарас уж тут. Глаза блестят, Лицо бледнеет... «Ты не трогай! ^скажет, —
Не бей лежачих! Не велят!»
В другой редакции поэмы это место проникнуто еще большим социальным
содержанием:
Упрям и вспыльчив, он любил замашку — Ругнуть зажиточного мужика, Зато готов
был снять с себя рубашку, Когда в нужде он видел бедняка.
Необычный герой не только среди унылых никитинских трудяг, но и во всей
русской поэзии тех лет. Необычность эта еще в том, что правдолюбец явился главным
персонажем поэмы, жанра, где до того бродили скучающие «лишние люди», где
мужичку в крайнем случае отводилась полуэкзотическая фоновая роль.
Свой новаторский замысел Никитин осуществлял более пяти лет, с 1855 г., то
обращаясь к рукописи, то оставляя ее. Известны четыре редакции поэмы: автор
занимался не только стилистической шлифовкой, но и явно расставлял социальные
акценты, усиливая общественное звучание характера. Постепенно из сельского
забулдыги, эдакого рубахи-парня, гибнущего «от порчи», то есть проклятой чарки,
вырастал стихийный и наивный искатель справедливости и счастья для трудового
человека.
Вернемся к сюжету поэмы. Не находит Тарас желанной воли и душевного покоя и
на Дону, где виделся ему «рай в степях». Трудился он здесь не хуже кольцовского
«Косаря» — во второй редакции произведения эта сцена выгля% дит так:
От радости вся кровь в нем заиграла, Когда в степи он размахнул косой; Как молния
его коса мелькала, Под ней трава ложилась полосой.
Крестьянская работа по сердцу Тарасу, но что-то надломилось в нем, его активная
коллективистская натура уже не довольствуется свежими копнами, он задумывается
над вось росами посложнее: почему мужицкая доля связана единственно лишь с
хлебом насущным («Заботы всё одне!..») почему исстари пахари живут в грязи и
ложатся в гроб, так и не познав иной радости, кроме преодоления крайней нужды:
И сгнили... Точно смерть утеха!
