Нет в тебе добра и мира, Царство скорби и цепей, Царство взяток и мундира,
Царство палок и плетей.
(«Тяжкий крест несем мы, братья..:»)
Эти стихи, как и «Постыдно гибнет наше время!..», появились в печати спустя
почти полвека после смерти Никитина (хранились в архиве потомков Н. И. Второва) и
произвели переворот в осмыслении гражданской направленности его поэзии, истоков
ее рождения, В этих бесцензурных произведениях были замечены рылеевские
тираноборческие.мотивы. Так, в «Исповеди Наливайко» К. Ф. Рылеева читаем:
72
Еще от самой колыбели К свободе стра,сть зажглась во мне; Мне мать и сестры
песни пели О незабвенной старине.
Автор стихотворения «Постыдно гибнет наше время!..» до-своему
переосмысливает эти строки, превращая их в вызов раболепствующим современникам:
Не мстить нас матери учили За цепи сильным палачам — Увы) бессмысленно
водили За палачей молиться в храм!
Про жизнь свободную не пели Нам сестры... чет! под'гнетом зла Мысль о сврбоде с
колыбели Для них неведомой была!
Подобные сравнительные параллели можно продолжить Есть и иные версии.
Например, современный исследователь Юрий Прокушев в том же стихотворении
усматривает идей но-художественное созвучие с лермонтовским «Печально я yen1ляжу
на наше поколенье...». Вернее говорить о комплексной внутренней связи никитинских
антикрепостнических произведений с близкими ему по мироощущению сочинениями
Пушкина, Рылеева, Лермонтова.
Все отмеченные здесь и многие другие стихотворения Никитина прошли цензуру, а
многие его смелые замыслы погибли уже в колыбели поэтической фантазии. Однажды
он с горькой иронией признался: «Ах, если бы я дал волю своему перу, клянусь Богом,
огонь брызнул бы из этих строк!., но., довольно, почтеннейший Иван Саввич,
довольно! — слу-шаю-с!» В письмах Никитина к друзьям нередки оглядки на цензуру,
возмущение ее бесчинством, беспокойство по поводу прохождения стихотворений
через казенные чистилища.
Впервые цензурное пугало появилось перед Никитиным— возможно, и неведомо
для него— в 1854 г., уже в самом начале литературного поприща. Тогда министр на-
родного просвещения А. С. Норов выразил «неудовольствие» одному из надзирателей
по поводу появления в журнале «Москвитянин» стихотворения «Певцу».
Увечью подверглись обличительные строфы о положении русского крестьянина,
например, цензурная расправа настигла «Нищего», «Пахаря», «Бурю», «Выезд
троечника» и другие стихотворения.
Уж на что выглядел робко по идейным устремлениям сборник Никитина, изданный
графом Д. Н; Толстым, так и в нем обнаружилась «крамола» религиозного оттенка. 23
мая 1855 г. Д. Н. Толстой сообщал Второву: «Духовная цензура так долго задержала
стихи Никитина, любезный Николай Иванович, что я уехал из Санкт-Петербурга, не
дождавшись их выхода. Вот причина, почему они не изданы». Камнем преткновения
послужило «Моление, о чаше». "Духовное ведомство усмотрело в поэтически
переданных евангельских легендах угрозу церковным устоям. Казалось бы, уставший
от схваток с цензурой пбэт отступит и обратится к более спокойным темам. Нет, он
бился с нею до последних дней М. М. Достоевский, вместе со своим братом
редактировав-.
ший журнал «Время», в феврале 1861 г. писал де Пуле об очередной неудаче: «Что
же касается до стихотворения Никитина, то его «Поминки» запрещены цензурой». В
образе павшего от непосильной лямки крестьянского коняги трусливым чиновникам
небезосновательно виделся символ смертельно уставшего от нужды и трудов
хлебопашца:
Эх, конь безответный, слуга мужика, Была твоя служба верна и крепка! Побои и
голод — ты все выносил И дух свой на пашне, в сохе испустил.
Особо внимательно было «недремлющее око» к демократическому журналу
«Русское слово»./Его издатель Г. Е. Бла-тюветлов 26 октября 1860 г. писал де Пуле:
«Передайте мой поклон милейшему Никитину и скажите ему, что стихотворение его
(«Теперь мы вышли на дорогу...» — В, /С.) запрещено. С нами случился цензурный
погром... Цензура вообще беснуется, и нас отдали кретину». Лишь спустя четверть века
73
стало возможным познакомиться со строками, в которых подспудно звучал призыв к
борьбе с крепостничеством.
Цензурные частоколы обходили по-разному: пользуясь глупостью и ленью иных
чиновников, взывая к их разуму, задабривая их подношениями... Но встречались в
стане цензуры, хотя и очень редко, люди порядочные, предпочитавшие поступиться
выгодной карьерой, только не нравственными принципами. Один из них — Николай
Федорович фон Крузе, «благословивший» целый ряд никитинских произведений.
Служба его в Московском цензурном комитете продолжалась всего около четырех лет, с
1855 по 1858 г., но благодарной, памяти русских писателей ему хватило на всю жизнь.
В секретных бумагах московского генерал-губернатора графа А. А. Закревского, в
«Списке подозрительных лиц в Москве», о нем сказано: «Цензор, приятель всех
западников и славянофилов... корреспондент Герцена, готовый на все и желающий
переворотов». Когда Крузе «убрали», приветственный адрес ему подписали 49 русских
литераторов, среди них Чернышевский, Добролюбов, Салтыков-Щедрин, Некрасов:
Цензурная история никитинского «Кулака» и ряда других сочинений была
