В барском имении крестьяне не жили. И всего-то стояло пять дворов: старосты, священника, дьячка, пономаря да Епишки. Чуть в стороне возвышались господские хоромы. Вот и всё Домнино.
Иван Осипович радовался за дочку, и в тоже время к нему все чаще приходила навязчивая мысль: Антониде приспела пора замуж выходить, еще год-другой — и в перестарки можно записывать. Это такую-то рачительную девицу с ясноглазым лицом и пушистой русой косой? Пора, пора суженого подыскивать.
Все дни, когда староста выкладывал печь, Устинья поглядывала на крепкотелого мужика и с бабьей тоской думала:
«Пресвятая Богородица, как же постыло жить одной без хозяина. Изба всегда требует мужской руки. То древесный жучок начнет венцы подтачивать, то крыша потечет, то коровенке сена накосить. А сколь дел во дворе? Худо без мужика. Этот же — сноровист, ловок, добрую печь выкладывает, но всё почему-то молчком, трех слов за день не скажет, а если и спросит что, то смотрит куда-то в сторону, словно пугается на нее глянуть. Чай, не страшилище».
Хоть и пыльно стало в избе, грязь приходиться вывозить, но Устинья облачилась в опрятный сарафан, закрыла ржаные волосы чистым убрусом. Но староста как будто и не замечает ее бесхитростных уловок.
На третий день печь была готова. Иван Осипович кинул в топку несколько сухих щепок, запалил бересту от свечи и проверил тягу. Щепа не загасла, весело загорелась.
— Добрая тяга, но топи помалу, пока печь не высохнет… Пойду я.
— Да как же так, Иван Осипыч? А овечку в дар?
— Не смеши, хозяйка. Пойду я.
И тогда Устинья так осмелела, что метнулась к двери и растопырила руки.
— Не гоже так, Иван Осипыч. Не станет печь топиться, коль винцом не обмоем. Не рушь стародавний обычай.
Иван Осипыч снял шапку, отстегнул кожаный передник.
— Пожалуй, ты права. Надо был мне скляницу принести.
Устинья головой покачала:
— Но кто же за свою работу своим же вином угощает?
— Чаял, нет у тебя.
— Да как это нет? От покойного мужа остался запасец.
Устинья откинула за железное кольцо крышку подполья и выбралась оттуда с прохладной запотелой скляницей.
— На вишне настояна.
Чарки в крестьянских избах редко водились, пили из оловянных кружек. По обычаю полагалось осушить до дна, но Устинья лишь пригубила.
Иван Осипович глянул на хозяйку, но ничего не сказал, но та поняла его красноречивый взгляд и, «дабы печка не дымила», зажала нос и неторопко выпила кружку. Никогда того не позволяла, а тут на радостях осушила, и разом раскраснелась, захмелела, и весь белый свет показался ей настолько благостным, что она готова была запеть задорно-веселую песню.
— Ой, хорошо-то как, Иван Осипыч. Ой, какой ты славный.
Васильковые глаза Устиньи заискрились, наполнились безудержным весельем.
— Ох, и толковый же ты, Иван Осипыч, ох, толковый… А ведь у меня еще работа есть. Сеновал в одном месте протекает. Хочешь, покажу?
Осмелела Устинья. Глаза стали совсем шальными.
Иван Осипович поперхнулся: уж больно глаза у хозяйки бедовые.
— Чего заробел, Иван Осипыч? Какой же ты чудной. Глянем на сарай. Там всего-то одна доска отошла. Нешто в беде вдовушку оставишь?
Сусанин нутром чуял, что дело не только в прохудившемся сарае, и с каким-то стыдливым, мятежным чувством залез по скрипучей лесенке на сеновал, кой овеял его пряным, дурманящим запахом. А Устинья поднималась с трудом, ноги не слушались, хмельная голова кружилась.
— Да подай же руку!
Иван Осипович мягким, легким движением втянул Устинью на сеновал, и у той подкосились ноги, и она, чтобы не упасть, невольно обвила горячими руками тугую, сильную шею старосты, прижавшись к нему всем жарким податливым телом.
— Ох, держи меня, крепче держи!
Держал, сладостно держал, ощущая, как бунтует его плоть.
Устинья же с полустоном выдохнула:
— Люб ты мне… Уж так люб!..
Первый раз не дождалась Антонида отца на ужин. Он вернулся лишь утром. Иван Осипович смущенно кашлянул в кулак.
— Ты уж прости меня, дочка. Вечор припозднился.
Антонида пытливо посмотрела в стеснительные глаза отца и все поняла.
— Устинья… Бесстыжая!
Отец смолчал, не ведая, что и говорить, а Антонида произнесла в запале:
— Окрутила, змея подколодная! На избу нашу позарилась. Хозяйкой помышляет стать. Не быть тому, а коль сам приведешь — из избу убегу!
— Да ты что, дочка? У меня того и в уме нет. Чего напустилась?
— Не хочу, не хочу Устинью!
— Сказал же тебе, не приведу. Вот те крест!
Отец и в самом деле осенил себя крестным знамением. Антонида успокоилась: отец боголюбив, зряшные посулы перед иконой давать не будет.
— Верю тебе, тятенька.
— Вот и добро, дочка.
Иван Осипович облачился в суконный кафтан и нахлобучил на голову шапку на лисьем меху.
— До барина дойду.
Уже в дверях обернулся и честно упредил:
— А к Устинье я буду наведываться, дочка.
У Антониды глаза подернулись слезами. Отцу никак приглянулась вдовица. И чем она его околдовала? Баба как баба, ни красоты, ни стати, совсем неприметная… А может умением приласкать мужика? И что же это за умение?
