Минуты через две явился Гиршель в сопровождении Силявки и трех солдат. Бедный жид был в оцепенении и едва переступал ногами. Силявка прошел мимо меня в лагерь и скоро вернулся с веревкой в руках. На грубого, но не злом его лице изображалось странное, ожесточенное сострадание. При виде веревки жид замахал руками, присел и зарыдал. Солдаты молча стояли около него и угрюмо смотрели в землю. Я приблизился к Гиршелю, заговорил с ним; он рыдал, как ребенок, и даже не посмотрел на меня. Я махнул рукой, ушел к себе, бросился на ковер – и закрыл глаза… <…>
Солдаты взяли Гиршеля под руки. Я тогда понял, почему смеялись они над жидом <…>. Мучительная тоска разлуки с жизнью, дочерью, семейством выражалась у несчастного жида такими странными, уродливыми телодвижениями, криками, прыжками, что мы все улыбались невольно, хотя и жутко, страшно жутко было нам. Бедняк замирал от страху…
– Ой, ой, ой! – кричал он, – ой… стойте! я расскажу, много расскажу. Господин унтер-вахмистр, вы меня знаете. Я фактор, честный фактор. Не хватайте меня; постойте еще минутку, минуточку, маленькую минуточку постойте! Пустите меня: я бедный еврей. Сара… где Сара? О, я знаю! она у господина квартир-поручика (бог знает, почему он меня пожаловал в такой небывалый чин). Господин квартир-поручик! Я не отхожу от палатки. (Солдаты взялись было за Гиршеля… он оглушительно взвизгнул и выскользнул у них из рук.) Ваше превосходительство, помилуйте несчастного отца семейства! Я дам десять червонцев, пятнадцать дам, ваше превосходительство!.. (Его потащили к березе.) Пощадите! змилуйтесь! господин квартир-поручик! сиятельство ваше! господин обер-генерал и главный шеф! На жида надели петлю… Я закрыл глаза и бросился бежать.
Весь эпизод казни написан как призыв к состраданию самых очерствелых сердцем натур. Эмпатия корнета не поколеблена даже омерзительным с этической точки зрения поведением Гиршеля, предлагавшего ему дочь в наложницы, чтобы выкупить свою жизнь. Это подчеркивается патетической интонацией рассказа Николая Ильича о его тогдашней реакции на поведение своих солдат:
Они стали в кружок и, представьте, господа! смеялись, смеялись над бедным Гиршелем! Я вспыхнул и крикнул на них, – здесь и выше [ТУР-ПСС. Т. 4. С. 120–123].
По ходу своих рассуждений Ливак приходит к выводу, что Тургенев, изобразив в своем рассказе «жида Гиршеля» по образу и подобию «жида Янкеля», преследовал цель, укорить Гоголя, манифестирующего в те годы свою религиозность, за отсутствие пресловутого «христианского сострадания» в описании сцены погрома и избиения евреев в «Тарасе Бульбе». Напомним также, что в письме Белинского Гоголю от 15 июля 1847 г. высказаны мысли вполне созвучные этическому пафосу рассказа Тургенева:
