Иван Тургенев и евреи полностью

Леонид Ливак – автор второй статьи, в свою очередь отмечает, что обстановка и сюжет этой тургеневской повести в историко-литературном контексте неоригинальны. Более того, они явно списаны с «Тараса Бульбы» Николая Гоголя, который в то время здравствовал и находился в расцвете сил. И действительно, осада Данцига напоминает осаду Дубно в «Тарасе Бульбе», где казацкий лагерь точно так же «заражен» еврейскими искусителями и шпионами. Романтический треугольник повести с участием отца-еврея, его красавицы дочери и молодого христианина – это уже в гоголевском романе к тому времени избитое клише, и Тургенев, явно сознательно, направляет читателя по знакомому ему пути. Ливак также доказывает, что тургеневский Гиршель – типичный собирательный гоголевский образ «еврея». На нем все тот же «еврейский костюм», он имеет склонность к поднятию юбок верхней одежды, хрупкое телосложение, рыжие волосы и веснушки. Его отличают: неугомонная резвость и одновременно трусость, выражающаяся, как у гоголевского Янкеля, в приседаниях и бегстве перед лицом опасности, и, конечно же, комические манеры – моргающие глаза и кривляющееся маска лица с «летающих» пейсами, бессмысленно растопыренные пальцы на руках…

При этом, как и Гоголь, Тургенев отказывается от исторической точности. Заставляя своих «евреев» встать на сторону французов, он тем самым игнорирует большое количество известных в то время фактов, о систематической помощи русской армии со стороны польских и литовских евреев.

Но почему такой политически и эстетически амбициозный журнал, как «Современник», – задается вопросом Ливак, – настолько заинтересовался, казалось бы, явно шаблонной вещью, что Некрасов тратит почти год на лоббирование цензуры для его публикации? И что могло беспокоить цензоров в такой простой и предсказуемой истории, как «Жид»? Неужели скандальная ситуация отца, занимающегося проституцией своей дочери? Но автор обращается со своей пикантной темой осторожно, четко возлагая вину на стереотипно жадного и аморального еврея, а сострадательного христианина делает своего рода ангелом хранителем девушки, чья честь остается нетронутой. Ответ на эти вопросы исследователь находит в оригинальной идейной трактовке сюжета. По его мнению, избитый временем рецепт сюжета и неприкрытое подражание «Тарасу Бульбе» – это своего рода дымовая завеса, хотя и достаточно прозрачная, что и настораживало придирчивых цензоров. На самом деле повествование приглашает читателя к осмыслению проблемы наказания за преступление – темы весьма щекотливой в репрессивную «николаевскую» эпоху. Рассказчик, Николай Ильич намекает, что его разногласия с судьей-генералом носят, о необходимости применения смертной казни за шпионаж, усугубляемый аморальным бытовым поведением обвиняемого, носили, так сказать, «этический» характер. Его оппонент «немецкого происхождения, честный и добрый[247], но суровый исполнитель правил <…>, ставит «исполнение долга выше сострадания» и приказывает вешать «по законам». Здесь, по мнению Ливака, налицо конфликтное противопоставление Закона и Милосердия. Немец-генерал, он же судья, олицетворяет жестокость Иеговы – «Бога иудеев»:

Молодой корнет, как незлобивый русский человек, взывает к милости, всепрощению, т. е. – христианскому отношению к еврею: «И милость к падшим призывал». Примечательно – это подчеркивает Антон Сельяк, что, говоря о Гиршеле, немец-генерал называет его не иначе как «еврей», и в обращении использует любезные выражения, а корнет-дворянин всегда зовет Гиршеля «жид» и разговаривает с ним в грубо-презрительном тоне.

Можно с уверенностью полагать, что писатель хорошо понимал, что слово «еврей» – это этноним и имеет нейтральную коннотацию, а «жид» – ксеноним, а потому всегда звучит уничижительно. Для обоснования нашей точки зрения приведем статью из еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона, объясняющую этимологию и исторически сложившиеся формы употребления слова «жид»: