Нас польский бунт застал в период сантиментально-космополитических воззрений, мы забывали в них существенные интересы нашего отечества, в нас было так мало политического и государственного смысла, что мы готовы были прервать и разрушить все движение нашей истории и готовы были желать восстановления Польши, не думая о том, что этим поставим в постоянную опасность и смуту наши западные провинции с перспективою лишиться их и многого другого. <…> Лучше неравный бой, чем добровольное и постыдное отречение от коренных интересов своего отечества. <…> Нам нечего говорить об этом с Европою, там нас не поймут, чужой национальности никто, в сущности, не понимает. Для государственной крепости и значения России она должна владеть Польшей, – это факт, и об этом не стоит говорит. Мы можем удивляться решимости и героизму поляков, бьющихся за свою самостоятельность, можем приходить в омерзение от их лжи, клевет и коварных действий, – какова бы ни была Россия, – мы прежде всего русские и должны стоять за интересы своей родины, как поляки стоят за свои. Прежде всякой гуманности и отвлеченных требований справедливости – идет желание существовать, не стыдясь своего существования.
<…> Прости меня, любезный друг Иван Сергеевич, что я все продолжаю тебе писать об этом предмете, – но что мне делать, когда он охватил все мое существо [БРОДСКИЙ (II)].
На почве единой патриотической ненависти к полякам, как «губителям отечества», союз между западниками и славянофилами оформился не только в журналистике, но и в практической деятельности: ближайшими помощниками «западника» Н.А. Ми лютина в его преобразованиях в царстве Польском стали славянофилы
А.Ф. Гильфердинг, А.И. Кошелев, Ю.Ф. Самарин и др. «Благодетельный мятеж» – так окрестил события 1863 года Иван Аксаков, также считавший, что они являют собой
эпизод русской истории, в котором именно русскому обществу пришлось принять самое деятельное участие, а русскому правительству опереться преимущественно на содействие русского общества и русской печати[392].
При всем этом в кругах славянофильски ориентированных мыслителей, грезивших о всеславянском братстве, полонофобия встречала целый ряд интеллектуальных возражений.
