Но при всем этом Тургенев не считал украинскую литературу в сравнении с русской значимым явлением в художественном отношении.
В своих «Воспоминаниях о Шевченко» (1876), ставших предисловием к пражскому изданию «Кобзаря», он оценивает украинскую литературу невысоко, а рассказывается об украинском поэте не только сочувственно, но и иронически. <…> Первая встреча писателя с Шевченко, о котором Тургенев был наслышан еще до его ареста, произошла в 1859 г. Тургенев выделяет в облике украинского поэта два полюса. С одной стороны, он пишет об «оригинальном и сильном таланте», о страстности его натуры, но, с другой, признается, что «едва ли кто-нибудь из нас признавал за ним то громадное, чуть не мировое значение, которое, не обинуясь, придавали ему находившиеся в Петербурге малороссы». Тургенев подчеркивает и наивное самолюбие поэта-самородка, и его необразованность («Читал Шевченко, я полагаю, очень мало, – (даже Гоголь был ему лишь поверхностно известен), а знал еще меньше того…»), и пьянство. Вывод, который следует из такой двойной оценки: самобытности украинской культуры отрицать нельзя, но она провинциальна и не может равняться с европейской.
В художественном творчестве Тургенев не раз говорит о «малоросском» провинциализме и ограниченности, хотя точка зрения автора, как правило, маскируется позицией его героев.
<…> Таким образом, несмотря на содействие украинофилам и неоднократные заявления писателя о том, что русские и малороссы представляют собой «две родные, но противуположные народности» [ТУР-ПСС. Т. 3. С. 364], Тургенев, как и большинство его современников, разделял идею о русско-украинском единстве и своим творчеством способствовал ее закреплению в культуре [ФОМИНА. С. 89, 92][387].
Возвращаясь к характеристике «великий русификатор» в статье-некрологе Стасюлевича, отметим, что она, несомненно, воспринималась современниками как его – либерала и демократа[388], саркастический выпад в адрес тех критиков Тургенева, кто вменял ему в вину «отсутствие национального чувства» и симпатию в отношении «бунтовщиков поляков»[389]. Речь идет о польском восстании 1863 года. В атмосфере «Великих реформ», когда русское общество наконец-то почувствовало себя нацией, оно воспринимало польских мятежниках уже не как «жертв самовластия», а врагов, стремящихся разрушить целостность государства. Впоследствии Михаил Катков, стоявший тогда еще на «западнических» позициях, вспоминал:
