Тургенев на протяжении долгих лет, а фактически – всю свою сознательную жизнь был тесно связан с Германией и ее культурой. Достаточно рано освоив немецкий язык, он с 1838 по 1841 гг. изучал философию в Берлине, где сблизился с представителями русской и немецкой интеллигенции – Станкевичем, Бакуниным, проф. Вердером, Ф. фон Энзе, Б<еттиной фон> Арним и др. В ходе последовавших затем визитов в Берлин, а в дальнейшем и переселения в Баден-Баден в 1863 г. контакты Тургенева с немецкой культурой и ее деятелями расширились и углубились, что наложило отпечаток на его мировоззрение и творчество.
<…> Окончательное оформление представлений о «немецком характере», сопровождавшееся переоценкой собственного культурного опыта, произошло у Тургенева уже после возвращения в Россию и было обусловлено русским идеологическим контекстом второй половины 1840-х гг. и взаимодействием писателя с предшествующей литературной традицией, <которая, однако,> была Тургеневым во многом переосмыслена.
Активное формирование немецких стереотипов в русской литературе пришлось на 1820-е – 1830-е гг., что было обусловлено как рецепцией в России творчества немецких романтиков, так и становлением массовой беллетристики <…>. Изображение немецких героев в произведениях Н.А. Полевого <…>, а также у Пушкина, Лермонтова и Гоголя предвосхитили дальнейшее развитие немецкой темы в русской литературе. При всем различии типажей (ср. типы романтического мечтателя / мечтательницы, семьянина / хозяйки и др.), немцы неизменно изображались с иронией <…>, направленной, главным образом, на те качества, которые присутствовали и в немецких и французских сочинениях <…>. Немцам приписывались оторванность от жизни, мечтательность, уход от реальности, а в бытовом отношении – замкнутость в семейном кругу и гражданская пассивность.
<…> Тургенев развивает подобные воззрения в своих «Письмах из Берлина» (1847), изображающих – фактически – предреволюционную ситуацию в Германии, но с полной убежденностью автора в невозможности такого развития событий.
<…> Оценка немецкого характера, построенная на оксюморонном сближении различных сфер человеческой деятельности, будет затем вплоть до деталей воспроизведена Тургеневым в его рецензии на русский перевод «Вильгельма Телля» (1843). Главный герой шиллеровской драмы, с его точки зрения, является олицетворением «немецкого характера»: «Он человек необыкновенный, но вместе с тем филистер: он настоящий немец… Гегель походил лицом, в одно и то же время, на древнего грека и на
<…> <По Тургеневу> в каждом великом деятеле культуры покоится немецкий бюргер – самодовольный и эгоистичный. Отсутствие противоречия между бытовой и культурной сферами писатель поясняет «немецким» рационализмом, тем самым выдвигая другой тезис о «немецком характере», актуальный уже в связи с русским социальным фоном 1840-х гг.
В публицистике и литературе этих лет наряду с романтическими типажами распространяется негативный тип расчетливого карьериста, заботящегося только о чине и положении в обществе, в глубине души презирающего «все русское» (пушкинский Германн предвосхитил эту линию в трактовке немецкой темы). Откликом на нее Тургенева стало изображение героев-карьеристов в рассказе «Чертопханов и Недопюскин» (1849) и в пьесе «Холостяк» (1849).
В конце 1850-х гг., в преддверии крестьянской реформы, когда был опубликован «Обломов», проблема «русских немцев» обострилась на фоне роста русского патриотизма. Речь шла как о проблеме немцев у власти, которые, как предполагалось, могли отклонить Александра II от намеченного либерального курса: «Они дельнее барства, они честнее чиновничества, оттого-то мы и боимся их; они собьют с толку императора, который стоит беспомощно, и шаткое, едва складывающееся общественное мнение» <…>, так и о простых обрусевших немцах, в которых видели лишь подданных, ищущих личных выгод, равнодушных к проблемам русского народа. Негласная иерархия национальностей, с русской нацией во главе, а также низкий статус, который занимали в ней «русские немцы», стала в этот период особенно очевидна. В этих условиях усиливалось и русофильство русских немцев, стремившихся дистанцироваться от собственных национальных корней <…>. Стремление к обрусению вызывало лишь бо́льшую иронию и презрение как в русской среде, так и со стороны других конкурирующих за «русизм» этнических групп. <См., например,> эпиграмму Н. Ф. Щербины <…> «Бергу[406] и другим немцам-славянофилам» (1858):
