Сегодня Тургенев вошел к Флоберу со словами: «Никогда еще я не видел так ясно, как вчера, насколько различны человеческие расы… Я думал об этом всю ночь! Ведьмы с вами, не правда ли, люди одной профессии, собратья по перу… А вот вчера, на представлении «Госпожи Каверле», когда я услыхал со сцены, как молодой человек говорит любовнику своей матери, обнявшему его сестру: «Я запрещаю вам целовать эту девушку…», во мне шевельнулось возмущение! И если бы в зале находилось пятьсот русских, все они почувствовали бы то же самое возмущение. А вот ни у Флобера, ни у кого из сидевших со мной в ложе не возникло такого чувства!.. И я об этом раздумывал всю ночь. Да, вы люди латинской расы, в вас еще жив дух римлян с их преклонением перед священным правом; словом, вы люди закона… А мы не таковы… Как бы вам это объяснить? Представьте себе, что у нас в России как бы стоят по кругу все старые русские, а позади них толпятся молодые русские. Старики говорят свое «да» или «нет», а те, что стоят позади, соглашаются с ними. И вот перед этими «да» и «нет» закон бессилен, он просто не существует; ибо у нас, русских, закон не кристаллизуется, как у вас. Например, воровство в России – дело нередкое, но если человек, совершив хоть и двадцать краж, признается в них и будет доказано, что на преступление его толкнул голод, толкнула нужда, – его оправдают… Да, вы – люди закона, люди чести, а мы хотя у нас и самовластье, мы люди…».
Он ищет нужное слово, и я подсказываю ему: – Более человечные!
– Да, именно! – подтверждает он. – Мы менее связаны условностями, мы люди более человечные! <…>[412]
А вот другой поворот национальной темы – и опять акцент смещается с очевидного порока в сторону несомненного достоинства: «… хотя русский народ и склонен ко лжи, как всякий народ, долгое время пребывавший в рабстве, но в искусстве он ценит жизненную правду» (С. 344). Своей «русскостью» Тургенев был вдвойне интересен деятелям французской культуры[413]. В устных рассказах Тургенева русский мир, в том числе его литературная сцена, представали столь живыми и колоритными, что, когда он, например, описывал русских литераторов, у Гонкура даже возникает «жалость к <…> французской богеме» (С. 337). Недаром литературный критик и беллетрист Поль Бурже, достигший в последней трети ХIХ в. громкой известности своими психологическими романами, включив Тургенева – единственного
