О чем они? Не хотят забирать меня домой. Не могут создать условия. Что за интернат? Я всегда думала, интернаты – это для детей. Почему там тогда старики-уголовники? Не хочу. А если остаться здесь? Только чтобы Алешу приводили.
– Митя, Митя. – Мама повернулась к нему, вижу ее спину и волосы – короткая стрижка. Раньше она всегда носила длинные, как я. Теперь меня остригли, хотя, наверное, уже отросли. Хорошо бы зеркало. – Мы себе никогда этого не простим, никогда. Никогда не простим.
Молчит. Митя молчит. Трещина-паутина на потолке начинает оживать: она становится пушистой, словно из расколовшегося асфальта пробивается новая трава. Оттуда что-то лезет – мелкое, тонкое, словно капилляры внутри меня. Я вижу себя внутри. Я теперь хорошо знаю себя внутри. Почему стало темнее? На потолке – пушистая трава, серого мягкого цвета. Все равно.
Открываю глаза – пустота. В палате притушили свет, почти темно. Все ушли. Я снова спала, заснула, не помню как. Я теперь много сплю.
Бабушка Вера говорила, когда я маленькая простужалась и болела: – Спи больше. Сон – это здоровье.
Я теперь много сплю. Должно быть, иду на поправку.
Рыбки действительно желтые, не золотые, а именно желтые. Я хорошо вижу: желтые. Я сижу рядом с бабушкой Верой на длинной лавке, она держит меня за руку, как-то судорожно держит, хотя я не пытаюсь уйти. Дедушка Теодориди стоит перед нами, но нас не видит: он смотрит мимо, очень сосредоточенно, словно там есть нечто, открытое лишь ему. Может, и есть: про рыбок тоже никто не верил, а я их вижу – вот они. Плавают внутри дедушки, виляют хвостиками. Хорошо видно, даже сквозь пижаму. Я сижу рядом с бабушкой на белой кровати. Где лавка? Куда делась лавка? Комната совсем другая. Дедушка Теодориди теперь молодой, как на фотографиях: он одет в смокинг. Внутри дедушки плавают желтые рыбки. Он совсем не дедушка, он молодой, как Митя. Он мне улыбается:
– Видишь, Лана? Я правду говорил. Если они не выплывут, я умру. Вот, теперь памперсов должно хватить.
Это не дедушка, это Митя говорит. Он стоит рядом с кроватью, вполоборота, длинная светлая челка, хороший ракурс. Откуда он здесь? Где Микаэл Теодориди, мой дедушка-аквариум? Неужели рыбки выплыли, а он все равно умер, исчез, растворился в моих снах?
Митя говорит с Глафирой Федоровной:
– Этих памперсов хватит, там еще должны оставаться. Вы потом проверьте.
Глафиру хорошо видно, она улыбается. Мелко кивает головой, соглашается. Ей все равно.
– Как она? – спрашивает Митя. Она – это я. – Спит?
– Спит, спит, – кивает Глафира. – Мы ей седативные даем, так она все время спит. А когда проснется, то не поймешь – проснулась или нет. У таких больных трудно разобрать. Мы по глазам определяем: если глаза открыты и зрачок ясный, то не спят. А если мутный, то могут и с открытыми глазами спать. Не всегда поймешь: разница-то у них небольшая.
Митя тоже кивает: он знает, как “у них”. У кого “у них”? Мир полон загадок.
Мой дедушка Бельский так всегда говорил:
– Лана, внученька, помни: мир полон загадок. Мир полон загадок.
Для чего он это мне говорил? Чтобы я смотрела с ним телевизор? Он всегда отмечал в программе познавательные передачи – В МИРЕ ЖИВОТНЫХ, КЛУБ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ, ОЧЕВИДНОЕ – НЕВЕРОЯТНОЕ. Обводил время показа кружочком и включал телевизор за пять минут, чтобы не пропустить. Дедушка боялся пропустить мир, полный загадок. Он заставлял меня смотреть вместе с ним. Было скучно.
– А мы вас вчера опять в сериале видели. – Голос у Глафиры становится мягче, текучее. – Мы с девочками всем дежурством смотрели, как раз после вечерних препаратов показывали. Все переживают за вас: уйдет она, Татьяна эта, обратно к мужу или с вами останется? Одна девочка со второго поста даже плакала.
Сериал? Митя в сериале? Почему он мне ничего не рассказывал? Какой канал? С кем играет? Неужели главная мужская роль? А кто главная женская? Швецова, наверное, ее сейчас много снимают. Я с ней была в сериале на НТВ: она – главный персонаж, приезжает в Москву, находит свое счастье, а я – злая московская стерва, у которой она уводит мужика. Она у меня уводит, а я – стерва. Понятно, что сценарист – мужчина.
Хоть бы получилось, хоть бы у него получилось. Митя, Митя. А мне ничего не рассказал. Он вообще со мной давно не разговаривает. Сидит рядом, молчит, даже на меня не глядит. Иногда говорит по телефону. А несколько раз просто памперсы приносил, отдавал сестрам и убегал:
