Ничего не казалось важным, ничего, что было. Важно только одно: завтра нажмут кнопку. Вот это важно. А все остальное – просто было. И ничего важного в нем нет.
Как все быстро прошло. В июле мне должно исполниться тридцать. Или уже исполнилось? Может, июль уже прошел, а я и не заметила. После того как умерла моя первая соседка, ее календарь забрали нянечки и теперь в нем отмечают, кто когда умрет. У них график.
Бланш была моя первая главная роль. Так и не сыграла. Другая сыграет.
Я не спала до первого света, потом провалилась и очнулась, когда уже было позднее утро. Обычное утро, завтра будет такое же.
Пришла круглая толстая нянечка и принесла новый комплект белья. Зачем? Она положила белье мне на ноги, стало тяжело.
Вслед за ней вошла молодая медсестра, кажется, Даша. Не помню.
– Васильевна, – сказала она, – давай ее поменяем и причешем.
– Чего менять-то? – решила нянечка. – Я вот белье принесла, перестелить, когда ее увезут. Толку-то сейчас менять.
– Давай памперс ей поменяем и помоем, – предложила Даша. – Я щетку принесла, причесать.
Она достала из кармана черную щетку на короткой толстой ручке. Я такие не люблю – дерут волосы.
– Да чего ее сейчас причесывать? – удивилась нянечка. – Ее ж только через час придут отключать. Там родственники должны собраться, юрист из административного корпуса подойти. Я знаю: у нас в четвертом одного деда в прошлом месяце отключали. Пока все соберутся, у нее волосы опять спутаются.
– А я еще раз причешу, – сказала Даша.
Она намочила щетку и начала расчесывать мне волосы.
– Делать тебе нечего. – Нянечка откинула одеяло и начала расстегивать памперс. – Давай поменяем лучше.
Через час. Как быстро летит время. Как все быстро проходит. Солнце стоит за окном и не решается войти. Глупое солнце: входи, я не боюсь.
Спать не хочется. Ничего не хочется. Жалко – в жизни не было ничего значительного. Не о чем вспоминать.
Заглянули в дверь. Голоса, Юлия Валерьевна. Кто-то плачет в коридоре, это мама.
Идут.
Финальная сцена. Моя главная роль – играю саму себя. Приготовилась, мой выход.
БЛАНШ
Впрочем, ей не нравился Марракеш.
Африка, пыль.
Их дом в Ивернаже был, однако, удобен: прохладные белые стены, мраморные полы без ковров – от них жарко. Дом стоял в стороне от рю Мулай Эль Хассан и прятался от оранжевого, испещренного черными точками солнца в тени большого офисного здания. Нижний этаж здания занимало “Кафе де Марсель”, где Лиза впервые увидела Азиза Мансури; он работал на четвертом этаже, в компании
Компания занималась катанием туристов на воздушных шарах.
Туристы должны были подняться затемно: в пять утра к гостиницам и риадам – семейным постоялым дворам – подъезжал маленький автобус, чтобы везти сонных туристов за город, сквозь утреннюю тень оазиса Эль Джухаб, вдоль высоких заборов больших вилл и маленьких пыльных ферм без заборов. У дороги – в тени деревьев – стояли понурые верблюды с плешинами облезшей бурой шерсти. Их погонщики сидели рядом на корточках и плевали на чахлую пустынную колючку. Затем деревья неожиданно кончались, и открывалась плоская земля без края, с рваными зубцами темно-синих Атласских гор на востоке. Туристов высаживали и подводили к огороженной площадке, где, привязанный, колыхался цветастый купол воздушного шара. Здесь их отправляли в небо Африки. С ними летел Азиз.
Ивернаж, где находился дом Лизы, считался в Марракеше особым районом: тут почти сто лет жили иностранцы, приезжавшие в Марокко перебывать холодные европейские зимы. Ивернаж означало Зимнее жилье, Зимовка по-русски. Теперь иностранцы жили здесь круглый год, и в местных кафе почти не стало слышно гортанной арабской речи. Кафе открывались рано, и первыми приходили марокканцы; они долго пили сладковатый мятный чай, отрывая маленькие кусочки непропекшегося теста от бледных круглых лепешек. Все говорили по-французски, изредка вставляя словно изжеванные арабские звуки. Лиза пила густой горький кофе и смотрела на мужчин.
